Дмитрий Бавильский - Красная точка

Может, она и восприняла его последующую отстранённость на свой счёт, да только Васе (похмелье плюс двойная усталость, физическая и эмоциональная), честно говоря, было не до неё. Он тихо уснул. Проснувшись, удивился новым пространственным ощущениям, явно иного, не домашнего измерения (четвёртый этаж – не первый, более светлый, точно лежишь на летней поляне и светит горячее солнце).

Хотел глаза открыть, но Маруся ему шепчет ласково, погоди, мол, не надо. И дыхание её, переходящее в слегка плавленый запах, рядом: горячее, ровное, равномерно щекой и виском впитываемое; словно всматривается в него, изучает или делает с лицом что-то. Оказалось, спички ему на ресницы складывает. Призналась, что давно хотела. Уж длинные очень. Раз, два, три, четыре, пять… погоди-погоди, не двигайся, не сморгни. Восемь-девять… одиннадцать… ничего ж себе…

Обычно сбор макулатуры объявляли в школе по вторникам. Аттракцион невиданной щедрости, растущий из глубин советской истории, в котором старшеклассники уже не принимали никакого участия. Однако Васю с детства завораживала эта куча газет и журналов, сумок, набитых бумагой, и коробок, превращённых в свои плоские проекции, и связок, перевязанных бечёвками, рваными тряпками, бинтами и даже бантами, вышедшими из употребления. Ничего с этим поделать не мог, тормозил на заднем дворе, у сарая, набитого бумагой.

Во время общедружинного сбора его ворота открывались и пионеры, похожие на муравьёв, одетых в одинаковую школьную форму, тащили отовсюду связки новостей, отработанных и надсадно пожелтелых. Кем-то из руководства назначался «начальник Чукотки», что взвешивал дары и приписывал кг тому или другому классу. Впрочем, победить в этом социалистическом соревновании было невозможно. Все это понимали и использовали сбор макулатуры как карнавал в лавке древностей или же как ещё один способ пополнить стеллажи и низкорослые шкафы румынских гарнитуров ненужными книгами.

Тем более что результаты пионерской активности месяцами не вывозились, слёживались и гнили, превращаясь в бесформенную бумажную массу, внутри которой, тем не менее, всегда отыскивалось что-нибудь привлекательное. Могло отыскаться, тем более что Васе нравились стопки старых газет, внутри которых продолжали жить одичалые новости, совершенно отбившиеся от рук, вытертые из памяти, ставшие складками чужой истории.

Вот и сегодня Вася совершенно прагматически ковырялся в бумажных залежах, отбирая экземпляры старых журналов – «Нового мира», «Октября» или «Юности», для того чтобы после, вместе с отцом, разодрать их для дальнейших переплётных работ, самодостаточных, как и любое домашнее увлечение.

Ему, разумеется, всё время мешали, отгоняли, так как учётчика инструктировали не только принимать вторсырьё и записывать, кто его приволок, но и отгонять от кучи древоточцев, посягающих на это народное достояние. Из-за чего серьезное воспитательное мероприятие превращалось в «Царя горы», игру весёлую, но опасную – так как прилететь могло и граблями по спине, и лопатой. Ваня как-то попытался наняться в учётчики и всячески лоббировал свою кандидатуру в комитете комсомола, но его в средней школе знали фанатом чтения и к вожделенному добру не допустили.

В этот раз, под кучей раскисшего шлака, он нашел вполне сухую коробку с россыпью «Роман-газет», что само по себе радовало не особо, так как всех этих «гертруд» [34] Писателей, удостоенных звания Герой социалистического труда и, таким образом, находящихся на самом верху советской пищевой цепочки, одним из важнейших символов которой была публикация в бесконечно тиражной «Роман-газете», публиковавшейся на серой, газетной бумаге. , вроде Георгия Маркова или Александра Чаковского (имя им – легион), у них скопилось уже множество. Но зато за всем этим мусором таилась уникальная жемчужина – выпуск солженицынской повести «Один день Ивана Денисовича», по высочайшему недогляду пущенной в народ самым массовым тиражом из всех в СССР возможных. И фотография писателя, которого чуть позже будут не иначе как «литературным власовцем» называть.

И действительно, автор главной оттепельной книги волком смотрит с обложки «Роман-газеты». У советских людей никогда не бывает такого стального, тяжёлого взгляда, прожигающего душу. Даже на агитационных плакатах военных времён нет таких лиц.

Что я хотел отыскать в этой рыхлой куче гуманитарного навоза? Какие тайны открыть? Что за неведомые шедевры хотелось Васе из неё извлечь, затейливым способом трансформируя на заднем дворе школьного комплекса детскую веру в чудеса и в Деда Мороза? Он и сам бы не объяснил, его просто тянуло к прохладному омуту бумаги, в которую, как он понимал, вложено немало невидимых сил. Схватив Солженицына, Вася не стал испытывать судьбу и требовать от нынешнего улова чего-то дополнительного, тут же открыл журнал и начал читать. Тем более что подловатый учётчик (специально, что ли, их выбирают из самых хамоватых?) пытался вырвать из рук драгоценную находку. Пришлось послать на три буквы, глядя прямо в глаза, при этом, подобно раскрытому резиденту, отказавшись от последующих даров макулатурного моря.