Роберт Уоррен - Воинство ангелов

— Гляжу, здорово сработано, хитрая оснастка, — сказал я.

Он хмыкнул, все еще не сводя с меня прищуренных глаз.

И я сказал:

— И шустрая, все для невольничьего промысла приспособлено.

Зажав пальцем правую ноздрю, он высморкал из левой остатки табака так оглушительно, что по паруснику пробежала дрожь.

— Видать, ты и себя очень шустрым считаешь, — хмуро процедил он. — Думаешь, что очень хитер?

— Достаточно, чтобы понять, что на корабле будут негров возить. Что не мешает мне сдуру хотеть заниматься этим вместе с тобой.

Он окинул меня взглядом, по сравнению с которым все предыдущие были сама нежность или девичьи грезы. Потом он сказал:

— И на кой мне сдался такой сопляк, как ты, как думаешь?

Он легонько смазал меня по груди левой рукой. Удар был такой ленивый, словно он муху отгонял, и, однако, он едва не свалил меня с ног.

Придя в себя, я ринулся на него, целясь ему в лицо.

Я бы непременно ударил его, потому что, несмотря на малый вес, был крепким и задиристым. Но намерение мое не осуществилось: когда кулак мой был уже возле самого его лица, которое он и не думал прикрывать, кисть словно одеревенела и застыла в воздухе. Он сжал ее как тисками — так мою руку еще никто не сжимал, — потом надавил сильнее, и неожиданно я очутился на коленях.

— Вот уж и вправду шустрый какой… — сказал он, глядя на меня откуда-то сверху, словно силясь разглядеть что-то на дне колодца.

— Дай мне только встать, и я убью тебя, — сказал я.

— С этим можешь не спешить, — заметил он. — Еще успеешь, торопыга ты эдакий. Путь до Рио-Понго — ох какой длинный…

Рио-Понго, Рио-Понго, твердила я про себя, слушая голос Хэмиша Бонда и воображая зеленый берег и лиловую сумеречную тень на золоте заката.

Издали, со стороны порта, неслись крики толпы.

Потом он сказал:

— Да, в первый раз это было Рио-Понго, но потом где я только не побывал, всюду — от Зеленого Мыса до Мыса Святой Марии, и в Сьерра-Леоне, и в Либерии, Монровии и бухте Бенина, куда впадает река Бенин. У негров оттуда есть один изъян. Эбо — так они зовутся. Вечно хандрят и куксятся, мрачные, угрюмые, как капризные бабы. Наветренные острова, Бонни-Ривер, Гори, Габон, Гамбия и Уида, и Калабар — все я повидал и не раз.

Но первое наше прибытие помню как сейчас. Утром поднялся шквальный ветер, потому что это был сезон бурь и осень еще не прояснилась. С северо-востока шли тучи, плотные, как железный мост, и серые по краям, серые, как брюхо у овцы, что вывалялась в грязи. А потом вдруг хлынул ливень — стеной, словно вышибли дно у бочки, а бочка эта огромная, высокая, как небо, и такой же ширины, и ты под этим ливнем. И молнии, молнии беспрестанно, и небо со всех сторон полыхает огнем и зарницами.

И неожиданно все кончилось, грозы как не бывало, туман пал, тонкий, как рассветная дымка, но какого-то сине-бурого цвета, ветер совсем стих, так, ерунда, а не ветер, и море лежало огромное, как маслом облитое, тоже грязно-бурое, как медведь, и тихое, только от форштевня разбегались волны. Шли длинными галсами, медленно, как во сне, но шли — под верхними летучими парусами и мунселями. Ветра почти не было, так что идти можно было только таким образом. Но балтиморские парусники — дело особое, паруса их улавливают малейшее дуновение: чайка рыбу отрыгнет за пять миль от него, парус и то отзовется. Мертвый штиль — британское судно раскорячится, как корова на лугу, а наш парусник летит как стрела.

Но вернемся к Рио-Понго. Дело шло к вечеру, и солнце теперь светило нам в корму, длинные блики легли на воду, протянувшись к востоку, куда шли и мы. Солнце освещало линию прибоя, делая ее совершенно белой, белой до невероятности. Потом показался берег — желтый, как будто кто-то окунул палец в баночку с желтой краской и провел желтую линию в палец толщиной по горизонту, с севера на юг. Идеально ровная линия эта прерывалась лишь в одном месте, там, где было устье реки.

А над береговой линией — другая, джунгли. Другая линия была зеленой с лиловатым оттенком.

Картина эта повторялась на всем побережье: линия прибоя, кипенно-белого на отмели, потом тихие воды лагуны, береговая линия и над нею — джунгли. Иногда берег гористый, как в Уиде. Мы бросали якорь на некотором отдалении от берега. Крумен — так они зовутся — парни в красных шапках наподобие чепцов и белых штанах вроде подштанников, страшные такие, помесь крокодила с привидением — выходили на веслах в море, брали нас в лодки и отвозили на берег. Прибой убийственный — дух захватывало от этого буйства волн. И акулы кругом кишели, как сельди в бочке, голодные, злые, и пасти у них, как адские врата. Но эти крумен доставляли нас на берег целыми и невредимыми. И тогда на берегу начинался шум, нас окружали негры — уже не крумен, а из факторий, молодые и старые, большеротые, с руками и ногами как на шарнирах; все они галдели и вились вокруг нас, лишь два-три из них не приближались, а оставались сидеть на ошкуренном и белом, как выбеленная кость, бревне, с опущенной долу головой и устало свесившимися руками, мрачные, как стая сарычей, присевшая отдохнуть в жаркий полдень.