Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Дело в том, что я никак не мог загрузить три корабля. Рыскал по всему побережью. Даже в Уиду заходил. И не мог раздобыть невольников, никого, кроме совсем слабых, больных и увечных, годных разве что на корм акулам.

Вот подождите, начнутся войны, объяснили мне в Уиде, а то сейчас не время.

— Но воевать — это же не картошку сажать, — возразил я желтолицему португальцу с золотыми серьгами в ушах и в кружевной рубашке.

— Король будет воевать тогда, когда наступит время, — сказал португалец.

— Думаю, мне стоит повидаться с этим королем, — заметил я. — Он хоть и король, но невольниками все же приторговывает, а значит, и родную мать продаст. А у меня три посудины пустые в заливе стоят со смотанными парусами, а матросы совсем обленились.

Португалец пожал плечами. Он был здесь старожилом, а возможно, и родился здесь от какой-нибудь местной негритянки. К королю он, во всяком случае, относился с большим почтением.

— Король в Агбоме живет, туда идти и идти.

Я снял с «Милашки Сью» трех матросов-добровольцев, польстившихся на добавочные деньги, дал им столько оружия, сколько они смогли унести, приготовил даш для короля — бренди, бусы, кресло-качалку, дамский бальный веер из перьев розового цвета и пару-другую шелковых полосатых рубашек, сколотил группу проводников-носильщиков и приготовился в дорогу.

Накануне вечером ко мне пришли двое. Вид у них был не то оголодавших, не то больных малярией — кожа да кости в черных сюртуках. Оказалось, это веслииты, проповедники-миссионеры. Они хотели, чтобы я взял их собой к королю.

— Что вам там надо? — поинтересовался я.

Они ответили, что станут проповедовать ему Евангелие и убеждать отказаться от работорговли и кровавых жертвоприношений.

— Лично я в кровавых жертвоприношениях неповинен, а работорговлей занимаюсь, и занимаюсь по-крупному, если извините мне, конечно, столь нескромное признание. Вы все еще не отказываетесь от намерения идти со мной? Не боитесь запачкать рук?

Миссионеры обменялись растерянными взглядами. Потом один из них все-таки выдавил согласие.

— Так и быть, — сказал я.

Они спросили, какова будет плата.

— Слушайте, — сказал я. — Я доставлю вас к королю в целости и сохранности, без единой царапины, раны или шишки. Все, что я попрошу взамен — это молиться за мою бессмертную душу.

И знаешь, что сделал один из этих недоносков? Поглядел на меня так серьезно, важно и говорит: «Брат мой, каждый день я стану поминать тебя в молитвах утренних и вечерних и обращать к Господу страстную мольбу открыть тебе глаза, чтобы дух твой успокоился в бесконечной благости Господней».

— Ни много ни мало, — сказал я. — Однако сегодняшнюю молитву твори покороче. Выйдем завтра на рассвете.

С первыми лучами солнца мы уже болтались в чем-то вроде сеток. В сетки эти были продеты шесты, которые и несли на плечах носильщики-негры, длинные такие жерди, от одной негритянской головы до другой протянулись, сверху наискось сине-красная тряпка — навес от солнца, а внизу ты едешь, как в мешке, каждые три шага тебя встряхивают как следует, солнце и сквозь тряпку палит как бешеное, а как честят тебя на все лады, тебя и всю твою родню носильщики, ты, слава Богу, не понимаешь. Оно и к лучшему.

И так семьдесят с лишним миль мимо толстенных могучих баобабов, пальм, стоящих на отшибе, грациозных и легких. Там, где сухо, красная земля поросла травой, высокой, по шею, но то и дело приходится штурмовать маригот , а от топи этой несет как от лошадиной колоды в августе, и цвет у нее точь-в-точь кофейная гуща, а по кромке заросли каких-то папоротников ядовитого цвета.

На открытых местах — кукурузные поля, и вот селение со святилищем и фетишами: тростниковые хижины и шикарный дом вождя или старейшины племени с петухом над дверью, распятым вниз головой, перья с него сыплются, и аромат, прямо скажем, не добавляет аппетита. Вождь выходит навстречу и щелкает пальцами в знак приветствия. Слуги ставят для него кресло под красным зонтиком, а твои парни делают то же для тебя, и начинается обмен спиртным и комплиментами. В честь гостя стреляют из ружей и исполняют головокружительный танец. Когда подходит время ужина, закалывают козу, и сарычи, сидящие на изгороди с черепами — черепа торчат на ней в строгой симметрии, как медные кнопки в обивке кресла, — деловито спускаются на землю и услужливо помогают потрошить животное.

Но все это ничто по сравнению с главным городом Агбомом. Агбом стоит на равнине, где питьевую воду добывают из скважины, но вдали, там, где начинаются горы Конго, на горизонте виднеется голубая полоса. Считается, что здесь прохладно — вдоволь воды и дует свежий ветерок.