Роберт Уоррен - Воинство ангелов

А матросы стояли за меня горой. И если случались стычки, все оканчивалось миром.

Шесть лет мне понадобилось, чтобы заиметь собственное судно. Каким образом я его получил? Отнял, вот и все.

Был один шотландец по имени Хэмиш. Обидел он меня крепко — денег законных платить мне не захотел. А я был тогда с ним в доле. Я даже обрадовался, что так вышло. Это развязывало мне руки. Я просто отнял у него судно. А позднее, много позднее, взял и его имя.

Через десяток лет у меня уже было пять кораблей, выстроенных мною или купленных.

Я стал большим человеком. Большим настолько, чтобы, когда пожелаю, мог оставлять дела и отправляться в Париж и жить там жизнью благородного джентльмена. У меня и знакомства там были, в том числе и с людьми известными.

Может быть, на деле не очень-то чистом, но я выбился в люди. На меня работали шкиперы, и агенты, и клерки. Пакгаузы мои ломились от товаров — топоров и чайников, ножей и абордажных сабель, и ружей, и мануфактуры, ситцев разных, материй; у негров особо ценилась полосатая, из нее князьки ихние делали себе тюрбаны; гарпунные наконечники и рыболовные крючки, порох в бочонках и бруски железа, генуэзский джин и наш, американский, ром в бочках. Несчастного этого рома — хоть залейся.

Сорок брусков железа за штуку — вот что стоил нам один невольник, молодой, с крепкими руками и ногами, здоровыми зубами. Или же, что считалось равноценным сорока брускам железа, пять бочонков бренди. И рому, конечно.

Они пригоняли партии из джунглей — длинная, в полмили, вереница, друг к другу ремнями притороченная, прямо за шею. А те, которые поменьше, подростки и женщины, — без ремней. На голове у каждого что-нибудь — слоновая кость, если сделку заключает богач, или ямс, или шкуры какие-нибудь. И по сторонам шагает охрана с ружьями. Торговец, вождь или начальник — негр или араб-полукровка — возлежит на носилках и обмахивается опахалом. Ну и, конечно, музыка, танцы — это если перерыв между войнами.

Потом приступаем к торговле. Но сначала полагается даш — вручить подарки и чтобы рому было хоть залейся. Тогда они продадут кого угодно, родного отца и мать. Я про бедняков говорю. У тех, кто побогаче, для продажи есть пленники, захваченные в набегах, или преступники. А в преступники попасть легче легкого: тронул священное перышко, что лежит на тропинке, — вот и преступник. Даже если не знал, что оно священное.

Что ж, не я создал этот мир таким, каков он есть, сказал я себе. Испокон веков так уж у них заведено — враждовать и драться, резать друг другу глотки и пить кровь, точно это сливки, и рубить головы направо и налево в войне за какую-нибудь глиняную крепость или фетиш, который не что иное, как изображение мужского члена, и вешать людей вниз головой, как свиней на бойне, чтобы почтить предка, а когда англичане захватывают твой товар и освобождают невольников, недели не пройдет, как глядишь, они уже опять проданы за ливерпульские ружья или ланкаширское полотно, а если невольники попадают в Либерию, цивилизованную страну, которую мы там основали, эту страну свободы, то черные сыны свободы сами же и передают своих черных братьев торговцам, которые уже ждут на границе. Все это чистая правда, до которой никому нет дела. Пусть попробуют сказать, что это не так, и поэтому, когда ты увозишь их оттуда за пять тысяч миль на хлопковые плантации, ты оказываешь им великую милость. Если, конечно, можно считать милостью спасение человеческой жизни.

Да что там, Господь только спасибо скажет, если затопить к чертям весь этот континент. Он, конечно, эту землю создал, но потом жизнь там не заладилась. Вот что говорил я себе тогда.

А еще я говорил, что не от меня это все пошло, не я научил их кровожадности. Поэтому что поделаешь. Сами же и виноваты. И все-таки я беспрестанно думал о том, во что я превратился, и просыпался среди ночи.

Но и проснувшись, все равно потом уснешь.

Крики на улице и в порту стали громче, слышнее. Я сжала руку Хэмиша, стараясь не очень-то задумываться обо всем, что он рассказал. Потому что стоит задуматься, и непонятно станет, что за руку сжимаешь ты в своей руке, а отпустить ее нельзя, того и гляди понесет тебя куда-то и не удержишься.

— Послушай только, — сказал Хэмиш.

И потом:

— А может, Господь спасибо скажет, если и нашу страну затопить всю целиком — от Мэна до Техаса. Наверное, я и сейчас еще промышлял бы там, если б не отправился тогда вглубь от побережья. Промышлял бы, конечно, в том случае, если б меня не убила малярия или англичане не вздернули бы на виселицу. Но я отправился поглубже.