Роберт Уоррен - Воинство ангелов

— Даже имя мое, — сказал он, — не Хэмиш Бонд.

— Да, вовсе не Хэмиш Бонд меня зовут, — продолжал он. — Хэмиш — так звали одного шкипера, с которым я одно время имел кое-какие дела, дела, надо сказать, весьма опасные. Это был шотландец, рыжий, усатый и с глазами белыми и холодными, как лед. А Бондами звалась родня с материнской, американской стороны твоего знакомца Приер-Дени. Одно время мне удобно было выдавать себя за его кузена родом из Южной Каролины. Но этот кузен будто бы давным-давно покинул родные места, отправился во Францию, плавал потом по всем морям. Так мне удобно было говорить на случай, если кто-то спросит меня о Южной Каролине, а я ее и в глаза-то никогда не видел. И слава богу, что не видел. Сколько себя помню, мать мне все про нее рассказывала, все уши прожужжала. Она вроде из Южной Каролины была или так, по крайней мере, говорила.

И добавил хмуро:

— Говорила, это уж точно.

И продолжал:

— Наверное, сперва все было иначе. Но запомнился мне ее голос, который все говорит, говорит, а чем больше она говорит, тем сильнее отец втягивает голову в плечи.

— А ваше имя… — выговорила наконец я. — …Как оно на самом деле?

Но он не обратил внимания на мой вопрос. Глаза его по-прежнему были устремлены к потолку, к отсвету огней на нем.

Затем он сказал:

— Красивая она была женщина, насколько мне помнится. Да, наверное, так оно и было. До тех пор, пока в ее черных глазах не зажегся этот дикий огонек безумия. И рот не стал кривиться и подрагивать во время этих ее речей. А бывало рот ее дергался и когда она молчала. И тогда я глядел на нее и как будто слышал эти слова, хотя с губ ее не слетало ни звука.

А потом он сказал:

— Я и сейчас их слышу.

— Как вас зовут? — спросила я. — Как вас зовут по-настоящему?

— Агломеклоха-беседа — вот как они меня называли. — Он коротко хохотнул, издал горлом странный сдавленный звук, мгновенно оборвавшийся. Знаешь, что это значит? — спросил он.

— Нет.

— Капитан, который сперва бьет, а потом начинает беседу, вот какое прозвище я получил. — Он опять хохотнул и добавил: — Что ж, в то время я таким прозвищем гордился.

И еще сказал:

— Должен же человек гордиться чем-нибудь…

И опять уставился в потолок. Издали донеслись какие-то крики.

— Как вас зовут? — настойчиво спросила я.

— Не важно, — ответил он, по-прежнему не сводя глаз с потолка. — Это было так давно…

Я рывком села в кровати. Ухватив его за плечо, тряханула его.

— Но я должна это знать! — отчаянно выкрикнула я. — Неужели вы не понимаете? Я должна знать!

Казалось, он не обратил внимания ни на то, как я трясу его за плечо, ни на мой отчаянный крик. Но после минутной паузы он сказал:

— Хинкс. Алек Хинкс. Так меня звали.

Я повторила про себя это имя. Оно звучало странно. Потом я повторила его вслух — шепотом, — мне надо было услышать его из моих собственных уст.

— Забавно слышать, как ты его произносишь. Сколько лет уже прошло, как я не слышал его. Словно чужое, словно я никогда не видел этого человека или он давным-давно умер.

Он приподнялся на локте.

— Нет, — сказал он. — Я неверно тебе объяснил. — Он помолчал, глядя на меня. — Сейчас скажу, как это на самом деле. Словно мы не одни, словно мы вот лежим с тобой в постели, ты и я. А еще с нами третий. Словно он тоже тут лежит и смотрит на нас. И каждый мой вздох словно он делает со мной. А когда я протягиваю руку, — протянув руку, он тяжело опустил ее мне на грудь, — он тоже тянет к тебе руку.

— Хватит! — воскликнула я, вздрагивая под его рукой.

— Ничего не поделаешь, Крошка Мэнти, — негромко сказал он, — ничего не поделаешь, если дела обстоят так, а не иначе.

Я заплакала от горестного, непонятно чем вызванного чувства. Плакала я молча, слезы тихо струились по щекам, как это бывает у глубоких стариков, плачущих легко и беззвучно.

Он, наверное, не знал, что я плачу. Откинувшись на подушки, он глядел в потолок.

— Балтимор, — произнес он. — Я родился в Балтиморе.

— Балтимор, — повторил он, помолчав. — Неплохое место для мальчишки. Если бы не то, что там было.

— А что? — спросила я. — Что там было?

— Что там было, — повторил он. — А если бы этого не было, если бы все случилось иначе, то и ничего другого не было бы.

И после напряженной паузы:

— Нет, наверное, все равно было бы. А вся разница была бы в том, что сейчас я лежал бы поздней ночью в какой-то другой постели и другом городе, и какие-нибудь другие кретины буйствовали бы внизу, и поджигали что ни попадя, и орали, блики плясали бы на каком-нибудь другом потолке. А я все равно лежал бы и смотрел на них.