Роберт Уоррен - Воинство ангелов

В ночь на 23 апреля Фаррагут штурмом взял форты, как игрушки опрокинув все выстроенные нами укрепления, и двинулся к Карантину, где весь следующий день зализывал раны, поджидая помощи сухопутных войск.

Генерал Ловел, руководивший обороной Нового Орлеана и собственными глазами видевший триумф противника, насилу смог уйти на своем катере обратно в город.

Новость эту мы узнали утром, и сопровождалась она звоном дверного колокольчика и громкими криками в нижнем холле. Хэмиш спустился вниз в халате и, тут же вернувшись, начал одеваться.

Когда он был еще в холле, я, перегнувшись через перила, увидела, как он сунул в карман пистолет, после чего удалился вместе с зашедшим за ним членом комитета обороны.

Я удивилась, зачем ему понадобился пистолет? Неужели еще предстоит последнее сражение? С пистолетами против огромных черных кораблей за мысом?

Теперь можно было различить вдали сухие хлопки выстрелов, а потом раздался хриплый, скрежещущий рев орудий; возле причалов звук этот нарастал. Потом в небо взвился первый столб черного дыма, дым этот растекался по ясному весеннему небу, и когда он поднялся выше соборного шпиля, дальний рев орудий стал еще яростней и оглушительнее, а визг и скрежет превратились в глухой и низкий грозный рокот. Я заметила, как ярко блестит золотой крест на соборном шпиле, как четко вырисовывается он на фоне неестественно темных клубов дыма.

Потом вверх поднялись новые столбы дыма, еще и еще. Нижний край этой дымной черноты вздувался и вихрился, его окаймляла тонкая полоска пламени. Подняв вверх взгляд, я увидела солнце, казавшееся очень маленьким и янтарно-желтым, с трудом пробивающимся сквозь черную сажу небосклона.

Долли вбежала ко мне в комнату, и мы вместе стали глядеть с балкона вниз. Долли тяжело дышала, запыхавшись.

— Все горит… — бормотала она, возбужденно тараща глаза, — …и сгорит дотла, как в Писании сказано. Вот оно светопреставление, по слову Господню!

— А они… — я запнулась, не зная, как назвать противника, — они уже здесь?

— Солдаты-то? — переспросила Долли, потом сама же и ответила: — Нет, это еще не янки, их здесь нет, это наши поджигают.

Она наклонила к плечу голову, прислушиваясь к дальним орудийным раскатам. Потом сказала задумчиво, как опечаленный наказанный ребенок:

— Вот бы и мне туда…

Хэмиш вернулся лишь к вечеру. Растрепанный, весь в саже. Толпа, объяснил он, первым делом стала жечь корабли на причале. Они поджигали суда и отправляли их дрейфовать вниз по реке.

А потом только принялись за хлопок. Миллионы долларов полетят к черту. Поджигают хлопок с таким видом, словно делом заняты. Он помолчал, потом сказал:

— Хлопок!.. Подумать только.

А потом:

— Форты и хлопок — это им доступно, в это они верят.

И еще:

— Надо же людям во что-то верить…

Но корабли и хлопок были только началом. Ощущение предательства и ярость перешли в повсеместную и радостную жажду разрушения. Народ штурмовал питейные заведения и бакалейные лавки. Начались грабежи, но грабежи эти были странными, дикими: хватали что ни попадя, как казалось, ради одного удовольствия схватить. Дальше — больше. Солдаты Ловела, которые могли бы восстановить порядок, готовились к эвакуации. Охрана, не внушавшая толпе ни малейшего почтения, была рассеяна. Неистовство толпы к вечеру достигло апогея. С наступлением темноты начал полыхать огонь, и пламя пожаров вздымалось высоко в небо.

— Если Фаррагут не поторопится, — говорил Хэмиш, — он придет к пепелищу.

Как-то раз к Хэмишу после обеда зашел его коллега по комитету. Они заперлись в кабинете, а я засиделась на балконе, наблюдая за полыхавшими в темноте пожарами. Ко мне опять присоединилась Долли — посмотреть с места с хорошим обзором.

— Грабежи, говорят, пошли жуткие, — сказала она. — Что сцапаешь, то и твое. Бочки с вином разбивают, девок лапают, насилуют. Как с цепи сорвались. Пасть раззявят и льют себе ром прямо в глотку, пока не свалятся как подкошенные. В закоулках девок щупают, трахаются, такое делается — разве остановишь…

Резко повернувшись к ней спиной, я вернулась в комнату. Я сидела в кресле в темноте, стараясь ни о чем не думать.

Потом в комнату пришла и Долли. Зажгла свечу, поставила ее на стол.

Сверля меня взглядом, она сказала:

— А тебе вниз спуститься разве не охота? Огни, танцы, весело…

Так вот что, оказывается, предвещала и обещала та музыка и то веселье год назад — обещано было и это, долгожданное и чаемое, лелеемое в тайных мечтах — дьявольский гул орудий, всплеск бурного веселья, бешеная пляска, языки пламени, взметнувшегося в темноту. Может быть, это и было воплощением свободы, которой так трепетно жаждали сердца?