Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Из глубины форта донеслись звуки горна. Сигнал замер вдали, и слышнее стали стрекот цикад и жужжанье комаров на болотах.

18 апреля начался обстрел фортов.

В то утро я сидела во дворике и вместе с Долли и Мишель щипала корпию и готовила бинты. Издали донесся негромкий звук — даже не звук, а какая-то воздушная волна.

— Гром, — сказала я, поднимая голову и прислушиваясь.

Долли покосилась на меня и хитровато, не без удовольствия сказала:

— Не-a, это солдаты наступают.

Мишель кивнула.

Долли выронила из рук бинт, упавший ей на колени. Она выпрямилась на каменной скамейке, сжала ноги.

— Бум, — негромко сказала она. — Бум! — Она передернула плечами. — Бум-бум-бум, — повторила она и зажмурилась.

Мишель бросила на нее внимательный взгляд.

— Давай-ка бинты делай, — ровным голосом сказала она.

Глаза Долли раскрылись, и она опять принялась за работу. Склонившись к своим бинтам, она произнесла:

— Ладно, мои пока живы.

Она ухмыльнулась.

— Но крови будет много, — заметила Мишель.

День за днем продолжался обстрел. Говорили, что оснащенные пушками корабли Фаррагута встали на якоре за лесом, чуть ниже Форт-Джексона. Они палили и днем и ночью. Иногда орудий не было слышно, но потом ветер менялся, и опять раздавались гул, орудийные раскаты, и воздух гудел от разрывов. Особенно слышно это было ночью.

— Слышите? — сказала я однажды вечером, сидя у Хэмиша в кабинете. — Вот теперь очень ясно слышно.

Он поднял голову, прислушался, а потом сказал:

— Скоро все кончится. Генерал Ловел готовится к эвакуации. А люди все надеются на что-то, верят в неприступность фортов.

«Фортов» он произнес презрительно, словно выплюнул это слово. Потом он поднялся с кресла и, опираясь на палку, вытянул шею, опять прислушиваясь.

— Ты хочешь, чтобы победили они, — сказал он.

Ошеломленная, я не могла выговорить ни слова.

— Разве я не прав? — допытывался он.

Я чувствовала себя словно загнанная в ловушку этим постыдным допросом.

— Не прав? — опять повторил он и подался вперед, с жадностью ожидая моего ответа. Так и не дождавшись, он сказал: — Я тебя не виню. Как винить тебя после всего, что выпало на твою долю? После продажи на торгах и всего остального. — Он помолчал, наклонил голову. — Всего остального, — повторил он. — Включая меня.

Он передернул плечами. Потом сказал с хмурой задумчивостью:

— Надо было мне тебя на Север отправить.

Эти слова внезапно вернули мне дар речи и вместе с ним пробудили в душе тоску.

— Почему вы не поехали со мной на Север! — воскликнула я. — Мы поехали бы вместе, вдвоем!

Он глядел на меня изумленно, непонимающе.

— Почему? Почему? Если вы меня любите!

Никогда до этого, даже в самых потаенных мыслях своих, я не называла то, что было между нами, любовью. Временами он произносил это слово, но только изредка и как-то вскользь, смущенно, давая ему будто невзначай проскользнуть среди других ласковых слов. Теперь же слово это вырвалось у меня, и я не поверила собственным ушам. Вначале, изумленная, я почувствовала даже некое облегчение, но при этом у меня даже дыхание перехватило, словно я резко вынырнула на поверхность. И тут же меня охватило чувство вины. Но в чем же я виновата? В чем? — хотелось мне выкрикнуть в лицо обвинителям.

Молча слушала я дальние выстрелы, глядела на неподвижное пламя свечей в подсвечнике.

Потом я поняла, что и Хэмиш слушает их.

— Так ты хочешь, чтобы они победили? — опять требовательно спросил он.

И после того как я опять не ответила, он спросил вновь, на этот раз со сдерживаемой яростью:

— Разве не так? Разве не так?

— О, что вы от меня хотите! — в сердцах воскликнула я, и глаза мои наполнились слезами.

Он отвернулся от меня, поднял голову, прислушался к дальнему рокоту орудий.

— Что я хочу от себя самого? — спросил он наконец.

Этой ночью лежа в постели Хэмиша рядом с ним, спящим, я горько плакала. Я стала думать, неужели правда мне хочется, чтобы победил противник? Мысль эта вызывала ужас, глубокий, смутный ужас.

Но и охваченная ужасом, я понимала, и мне это было совершенно ясно, что странным, причудливым образом страх этот сопрягается с картиной негров на плантации, негров, корчащихся под ударами бича. Бич щелкал в вечереющем воздухе, и головы рабов опускались, склонялись долу, как колосья на ветру. Но вот одна из голов приподнялась, и я увидела горестный и обвиняющий взгляд старого Шэдди. Взгляд этот был устремлен прямо на меня. И вот тут-то я заплакала. Я плакала от одиночества, оттого, что чувствовала себя в ловушке.