Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Потом он умер. Никакой особой причины для этого не было. «Тоска по дому замучила», — мрачно заключил Хэмиш.

На плантации произошла драка, жестокая и кровавая. Старые методы наказания — тыканье пальцем с последующим поднятием с колен — в данном случае оказались неэффективными. Хэмиш вынужден был прибегнуть к порке. Субботним вечером он устроил эту показательную экзекуцию, заставив всех прийти смотреть на нее. Лежа дома в постели, я слышала далекие вопли. Я считала их. Воплей было двадцать.

Вернувшись в дом, Хэмиш выпил бренди. Когда мы легли, я взяла его руку и хотела приласкаться — такое одиночество вдруг охватило меня, — но он почти оттолкнул меня. Он лежал на спине и глядел в потолок.

В начале апреля с болот кто-то выстрелил. Хэмиш катил в двуколке, и пуля продырявила спинку сиденья как раз возле него. Он сказал, что понятия не имеет, кто бы мог такое сделать.

Но я была уверена, что это вернулся Рору.

— Нет, — сказал Хэмиш, решительно покачав головой, — такой умный негр, как он, давно уж на Север бы подался.

Ночью в беспокойном и прерывистом сне мне виделся Рору, его лицо в зарослях, черное, как вороненая сталь, с бликами от пробивающихся сквозь листву солнечных лучей, лицо, зорко высматривающее из-за деревьев, не приближается ли по дороге двуколка с человеком в черном сюртуке.

После того как разнеслась весть о событиях у форта Самтер, мы уехали из Пуант-дю-Лу. Не знаю, форт Самтер ли послужил причиной отъезда или же просто Хэмиш сдался.

Он нанял себе настоящего управляющего, человека с неподвижным лицом и золотой зубочисткой, вечно свисающей с уголка его рта, человека, не первый год работавшего на хлопковых плантациях и имевшего хорошие рекомендации.

Хэмиш посоветовал управляющему не злоупотреблять плеткой, так как рабы его к ней не приучены, а мы на пароходе отправились в Новый Орлеан. Апрель был в полном разгаре.

Одним воскресным утром, когда мы уже вернулись в Новый Орлеан, я стояла возле решетчатой калитки дворика. Рядом со мной был Хэмиш. По пустынной улице к нам приближалась молодая женщина с ребенком. Шла она медленно, приноравливая свой шаг к шагу малыша.

Как я вскоре разглядела, это был мальчик, в сером, ладно скроенном и аккуратном костюмчике с золотыми эполетами и в серой шляпе, украшенной веселым ярко-алым пером. Совсем как у взрослого, на мальчике был ремень. С него свисала, поблескивая, маленькая игрушечная сабля. Мальчик был очень серьезен. Он шел, и при каждом шаге сабля билась о его слабые детские коленки, что несколько снижало впечатление от строгой военной его выправки.

— Идем, милый, — подгоняла его мать. — Поторопись, а не то мы опоздаем к мессе.

Ребенок прибавил шагу, насколько это позволяла ему сабля.

Я смотрела им вслед. Уже в конце улицы он споткнулся и упал. Наклонившись, мать подняла его и, поставив на ноги, отряхнула пыль с коленок, одернула на нем курточку и поправила саблю.

— Вот и его можно призывать, — хмуро сказал Хэмиш. — И будет не хуже иных призывников.

Я расстроилась, сердце мое омрачилось тоской — совершенно явственно и определенно, словно ясный небосклон внезапно затянули тучи.

Но вообще городская жизнь поначалу кипела весельем. Деньги тратились широко, и всюду сновали люди, тратившие эти деньги. В порту до неба громоздились тюки с хлопком, мешки сахара, а финансовый листок в газете пестрел аккуратными столбцами полученной прибыли. У причала на волнах прибоя покачивались корабли и развевался новый флаг. Вино текло рекой и искрилось в стаканах, издалека доносилась музыка и слышались восторженные крики — это шел военный оркестр. Музыканты печатали шаг под пронзительные звуки флейты, мелькавшей и посверкивавшей в воздухе подобно игле в руках швеи. Солдаты шли строевым шагом, сталь мушкетов сверкала на солнце, а военный оркестр играл «Песню пересмешника».

И какое сердце останется равнодушным к радостям риска и надежды?

Надежды на что?

Наверное, какой-нибудь дотошный тяжелодум смог бы подсчитать цену этой надежде и выразить ее в акрах и тюках хлопка, или в невольничьих душах, или в золотых монетах, или акциях на бирже, или даже в честолюбивых замыслах, но для большинства притягательность этой надежды заключалась лишь в самом факте ее — надежды, щедро предлагающей себя, надежды вечной, непреходящей, как вечная юность — сияющий, сотканный из воздуха мираж, которого втайне жаждет душа, рвущаяся заполнить пустоту самыми тайными и сокровенными своими мечтами.