Роберт Уоррен - Воинство ангелов

А еще это страшно и по-другому. Ведь если Хэмиш Бонд был всего лишь затянувшимся сновидением, то мне внезапно предстояло узнать, что и я сама была для него сновидением, грезой наяву, чем-то существующим лишь для него и в его воображении. И значит, я была ничем, одиноко маячившим в пустоте, в самой ее середине. Как будто вернулся давний мой кошмар: я в пустыне, и горизонт убегает, и пространство разбегается во все стороны.

— Знаешь, — проговорил он, — я скажу тебе кое-что и похуже. У меня было безумное желание, чтобы ты сделала то, чего ты не сделала.

И потом:

— Нет, не я хотел, чтобы ты это сделала, но что-то внутри меня хотело. Знаешь, — продолжал он, — это похоже на то, когда хочешь чтобы случилось самое худшее и освободило тебя.

Я слышала, как он дышит.

— О Мэнти, — вдруг вырвалось у него, и это был почти стон, как в тот раз, когда он впервые обнял меня, твердя мое имя. — О Мэнти, — повторил он, и в голосе его были слезы, — ну разве не ужасно, что человек может чувствовать такое?

И нежданно сердце мое переполнила нежность. Я вскочила и, сжав руки Хэмиша, принялась их целовать. Эта нежность, жалость или чувство сродни ей застигло меня врасплох, и мне вспомнился бедный Сет Партон в гостиной Терпинов в Оберлине и как снег таял на его волосах.

Когда я опять усадила Хэмиша рядом с собой, он признался мне и кое в чем другом.

— Освободило тебя, — повторил он и помолчал, раздумывая над словом.

Потом опять начал.

— Знаешь, — сказал он, — почти все цели, которые я ставил перед собой, были мной достигнуты. Я достиг почти всего, чего хотел, к чему стремился. И знаешь, порой мне казалось, что все свершенное теснит меня, зажимает, как в кольцо, туже и туже.

Потом он сказал:

— Наверное, если чувствуешь, что сила ни к чему, думаешь, что, может быть, слабость будет вернее.

В трусости Чарльза де Мариньи Приер-Дени была еще одна сторона.

Это правда, что в тот день, когда он стоял, обливаясь потом, он трусил. Но началась война, и Чарльз сделал то, о чем говорил: собрал кавалерийский отряд и повел его на войну. Он был дважды ранен, второй раз — серьезно. Но он не бросил отряд. Он погиб в 1865 году под Ричмондом. Кажется, его убили в операции, которая, по-моему, называется оборонительной, когда его отряд должен был прикрывать отступление армии генерала Ли. Отряд Чарльза вместе с пехотными частями защищал от янки обоз. Чарльз атаковал янки, предотвращая наступление изготовившегося к атаке противника, и был убит. Неизвестно, принесла ли какую-нибудь пользу его гибель.

Не знаю, как сочетается эта история с представлением о Чарльзе как о трусе. Возможно, Хэмиш Бонд был прав и Чарльз действительно трусил, потому что не всегда умел представить себя героем. Возможно, кавалерийская атака явилась подходящим поводом представить себя героем, поэтому он и проявил тогда храбрость. А возможно, в 1865 году произошло слишком много событий, чтобы представлять или не представлять себя героем — он стал он, а мир вокруг стал миром вокруг.

В тот день он просто мог, оглянувшись, увидеть стоящий на дороге обоз, худых, бородатых, оборванных обозников, прячущихся в зарослях шалфея возле обочины, шалфея вперемежку с зеленой весенней травой, а потом он бросил взгляд на дальний край поля и увидел изготовившихся перед атакой янки, картины же собственного геройства перед ним не возникло — он просто тронул ногой левое стремя и сделал то, что сделал.

Что бы это ни было, я была рада услышать, что произошло именно так. Каким бы он ни был, этот Чарльз, мне тяжело было бы запечатлеть его в памяти таким, каким он стоял возле постели в неприбранной спальне Пуант-дю-Лу — с переломанным, изуродованным носом, с каплями пота на красивом лице — и так навеки.

Вначале это были всего лишь мелкие неприятности, такие мелкие, что можно их и не заметить, — вроде подгоревшего ужина в тот вечер, когда уехал Чарльз, разбитой тарелки, грязи на полу в зале, запоздавшего гонга, плохо вычищенной лошади или слишком рано исчерпавшего себя субботнего веселья.

Потом начались неприятности покрупнее. Мертворожденный ребенок совершенно здоровой молодой негритянки и притом полное ее равнодушие; твердая уверенность Хэмиша, что ночью кто-то брал его лошадь и гонял ее бог знает куда и зачем. Новые негры, выкупленные у Чарльза, оказавшиеся необучаемыми, несмотря на все усилия Хэмиша. Один из этих негров умер. Он лежал на спине на своей койке с глазами, устремленными в больничный потолок, и в больницу то и дело шмыгали люди взглянуть на него. Они не сводили бы с него глаз часами, дай им волю. Хэмиш запретил пускать в больницу кого бы то ни было, кроме сиделок, но они просачивались туда, несмотря на запрет. Они приходили и вечерами после тяжелого трудового дня, как будто выполняя некий долг.