Роберт Уоррен - Воинство ангелов

О, кто же есть жертва и кто ее палач?

И рука Хэмиша Бонда ложится на мое бедро, и по животу расползаются щекочущие мурашки от прикосновения шершавого, как наждак, большого пальца. Мускулы бедра расслабляются, тают, и это такая же часть Истории, как предсмертный вопль солдата на бруствере окопа или за колючей проволокой ограждений.

Проснувшись, я в первую секунду не поняла, где я, что произошло и почему к телу моему привалилось что-то незнакомое. И тут же во мне шевельнулась память, и в душе мгновенно вспыхнул ужас, пробудилось оскорбленное сознание поруганности, словно по прошествии часов во мне отозвался слабый, но неминуемо точный отголосок чувств, которые я должна была испытать с самого начала.

И в мгновенном этом ужасе я высвободилась и, встав возле кровати, быстрым рассеянным взглядом окинула комнату, разбитое окно, куда врывались утренние лучи, кучку сброшенной одежды Хэмиша Бонда, от которой на полу растекалась лужица, и большое его тело на кровати.

Он все еще спал. Он лежал на боку лицом ко мне, отвернувшись от окна; большая голова, словно с усилием, вдавлена в подушку, голая правая рука, из-под которой я выбралась, тяжело свешивалась с постели. Простыня сбилась, обнажив ногу, и я видела ее от пятки и выше колена. Я глядела на эту крупную волосатую голую ногу с затухавшим теперь ужасом и различила на ней шрам.

Шрам был рваный, глубокий, с синеватым отливом, и шел он от бедра к колену, опоясывая коленную чашечку.

Как завороженная не отрывала я глаз от этого шрама. Ужас прошел, и чувство, с которым я разглядывала его, было непонятным, я не знала, что это было за чувство. Единственное, что я знала, это то, что, вдруг наклонившись, я поцеловала этот шрам и сразу сердце мое затопила волна нежности. То есть, насколько помнится мне, не нежность заставила меня наклониться и поцеловать след от раны. Нежность явилась потом, когда я это сделала. Но что заставило меня это сделать?

Я опять легла на самый краешек постели, легла отвернувшись от грузного тела, легла бесшумно и, лежа там, все пыталась решить, как изменилась теперь вся наша жизнь, которая странным образом ничуть не изменилась — не изменилась, если не поворачиваться или сомкнуть веки, сомкнуть разум. И пока я билась над разгадкой, я уснула.

Когда я проснулась, Хэмиша Бонда рядом не было.

Он вернулся ближе к полудню, поднялся ко мне и поздоровался самым церемонным образом. Не знаю, право, какого приветствия я ждала, когда, помнится, вскочив, слушала его приближающиеся шаги, дрожа и колеблясь в смутной неопределенности, готовясь к тому, чтобы первое сказанное им слово, первое мимолетное выражение глаз уничтожило эту неопределенность, обозначив меня и мое место.

Но глаза его ничего не выражали, а на лице, если что и было, так только каменная печать отдаленности, вовсе не похожей на то выражение, что я привыкла видеть на нем в предшествовавшие месяцы. Еще раз повторив свое церемонное приветствие, он сказал:

— Я велел Мишель собрать твои вещи. «Золотое руно» отходит в три…

Он говорил, а я не верила. Конечно, он обещал мне свободу, это правда, но произошедшее, как мне казалось, если мне вообще что-то казалось, меняло все дело. А если я теперь свободна, то это и подавно меняет… что меняет, в какую сторону, сказать я не могла.

А он продолжал говорить:

— …в Цинциннати дней через пять. Я все устроил и…

Взяв себя в руки, я сказала, что очень благодарна ему.

В назначенный час я поднялась по трапу «Золотого руна», влившись в общее радостное оживление. Но я была не одна. Рядом шагал Хэмиш Бонд. Как он объяснил мне, он доедет со мной до Пуант-дю-Лу.

Путь до Пуант-дю-Лу был недолгим, а сколько именно — час, два или три — я не знала. Мы стояли рядом на верхней палубе, облокотившись о перила, в стороне от суетившихся пассажиров, и глядели, как уплывает город — огромное здание хлопкоочистительной фабрики, шпиль и золотой крест собора; потом потянулся западный берег — пристань, набережная, вторая пристань, перелески, рощи, луга, одинокая хижина среди полей или дом побольше в окружении зелени на взгорке, а за всем этим закатное солнце, обводящее сзади контуры предметов, делающее их плоскими, двухмерными.

Вода в реке спала, и маслянистая невозмутимая гладь ослепительно сверкала, а длинный, неустанно колышущийся след, надвое рассекающий воду, как указательным пальцем, обозначил границу отмели.

Мы плыли в молчании. Время от времени я украдкой бросала взгляд на Хэмиша Бонда. Лицо его ничего мне не говорило. Оно и сейчас передо мной, это лицо, каким я его видела тогда — квадратная челюсть, короткий широкий нос между тяжелых скул, пристальный взгляд глаз навыкате, устремленный поверх простора реки куда-то вдаль.