Роберт Уоррен - Воинство ангелов

— Холм под этим домом насыпали индейцы. В незапамятные времена. Они и сейчас там лежат, там, под землей.

Он сделал еще шаг и еще раз стукнул по полу тростью.

— Да, а теперь у нас ниг…

Он осекся, но я знала, что он чуть было не сказал ниггеры , и знала, почему он осекся, запнувшись на этом слове. Я хладнокровно выговорила за него:

— …— ниггеры…

После секундной паузы он повторил:

— Да, ниггеры, теперь у нас ниггеры попирают ногами индейцев. А я… — он опять запнулся. — Ну а я попираю ногами ниггеров.

Издалека доносилось бурное веселье, и мне вспомнилось, как плясали негры вокруг тележки, как с песнями шли они по лесной дороге, по полю, а я сидела под раскачивающимися цветочными гирляндами и пестрым тряпьем.

Пуант-дю-Лу была меньшей из двух плантаций Хэмиша Бонда в верховьях. Другая же, находившаяся севернее, в нескольких холмистых милях от нее, носила странное название Проклятая и насчитывала две с лишним тысячи акров, частью пустовавших, и трудилось на ней двести пятьдесят рабов. Когда Хэмиш Бонд купил Проклятую, там был большой красивый дом, но жить в нем он не стал, а позднее тот сгорел, и единственным обиталищем в Проклятой был дом надсмотрщика.

Хэмиш Бонд ездил в Проклятую, лишь чтобы приглядывать за работами. Место это он презрительно именовал хлопковой дырой и хлопковым бивуаком . К Пуант-дю-Лу же, напротив, он питал привязанность, мне не совсем понятную, но, видимо, объяснявшуюся простотой и уединенностью тамошней жизни. Дом — так называл он поместье.

Во время наездов туда он, разумеется, вникал во все мелочи, разъезжая по округе в легкой двуколке и хозяйским глазом следя за всем, что там происходило — лесоповалом, уборкой и очисткой хлопка, сбором кукурузы, кузнечными работами, рытьем канав, осушением болот, прокладыванием дорог и устройством гатей в вечной борьбе с трясинами и топями. Часто я отправлялась с ним и слушала его долгие рассуждения обо всем, что его заботило, похожие на разговор с самим собой. Оправдываясь, он так и говорил, что болтает сам с собой и что это привычка, возникшая в одиноких морских странствиях. Когда вокруг ни души, пояснял он, а однажды сказал даже, как необходимо в море слышать собственную речь, чтобы увериться, что ты еще существуешь, а не утекаешь вместе с водой .

Он все говорил, а я все слушала, иногда задавая вопросы, и обрадовалась, когда Хэмиш как-то раз сказал: «Черт меня возьми, Мэнти, если из тебя не выйдет со временем преотличный фермер, не мне чета!» И со смехом пояснил, что фермер он никудышный — так уж получилось, что он стал им, вообще же он моряк, только дай повод ему поговорить о Южно-Китайском море, о Макао, о Занзибаре или о сотнях прочих мест, где он побывал.

Мы разъезжали в двуколке под палящим жестоким солнцем, и он обливался потом в своем черном сюртуке, и искалеченная, негнувшаяся в колене нога его была чуть отставлена. Я же сидела рядом с ним, аккуратно сдвинув ноги в лаковых башмачках, уперев их в передок двуколки; на мне канифасовое платье, в руках изящный зонтик, и взгляд мой устремлен вдаль, где за бескрайними, белыми, как снег, полями хлопчатника и солнечным сиянием протянулась темная полоска леса. И я вслушиваюсь в странные заморские названия мест, где плавал Хэмиш Бонд.

Эта картина чаще всего живо и отчетливо является мне в воспоминаниях, завершая и символизируя то время. А другая картина — это я на веранде, затихла под его рукой, обвивающей мои плечи. И еще картина — вечер, больница, горит свеча, и я склоняюсь над одной из коек и лежащим на ней человеком, Хэмиш Бонд, отступив в тень, ждет, а Рору тоже склоняется над койкой и говорит: «Надо резать — ничего не поделаешь», и расширенные в ужасном испуге обращенные ко мне глаза, этот взгляд снизу вверх, белки глаз, вытаращенных на черном лице.

А потом после одуряющей порции опиумной настойки и рома человека привязали ремнями к столу, наложили жгут, и Рору отхватил покалеченную гангренозную руку, отрезал ножом, отпилил пилой выше локтя, прижег раскаленной кочергой и, сделав это, отошел от стола и сейчас маячит в неясном свете свечи, и пот блестит на черном, как вороненая сталь, лице; кровь стекает по белой блузе, в руках у него эта ужасная кочерга с деревянной ручкой, и огненный кончик ее постепенно гаснет. Свет дрожит и мерцает, а Рору смотрит на человека на койке, и похож он на воина с мечом в минуту передышки в кровавой сече или на поглощенного своим делом фанатика-инквизитора перед его триумфом.