Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Я была свидетельницей подобных сцен, и когда в первый раз увидела такое, на глаза мои навернулись слезы — так странно заразительны были и это отчаяние, и эта великодушная радость. Заплакав, я словно приобщилась к некой, не побоюсь этого слова, вечной истине. Стоя возле Хэмиша Бонда, я отворачивалась, прятала от него глаза, стесняясь своих слез. Но он все-таки заметил их, протянув ко мне руку, повернул мое лицо к себе и сказал, заглядывая в мокрые мои глаза:

— Наверное, каждый бы мечтал, — чтобы вот так подняли… — И добавил: — А если у меня это было, так подняла меня ты.

Мне неизвестно, ни сколько времени понадобилось ему пробиваться , чтобы стать преуспевающим плантатором, ни какие препятствия пришлось преодолевать на этом пути. До меня долетали только отголоски событий: слова, брошенные вскользь Мишель и им самим; самый внушительный отголосок услыхала я осенью того года, когда приехала в Пуант-дю-Лу, и отголоском этим явился визит мистера Джерибоума Бойда, владельца соседних земель, плантации к югу от Пуант-дю-Лу.

Он прискакал неожиданно, спешился, обменялся крепким рукопожатием, сопровождаемым похлопываньем по плечу, с Хэмишем Бондом, купаясь в лучах нескрываемой радости хозяина, получившего редкую возможность выказать гостеприимство, развалился в кресле на веранде со стаканом в руке и, задрав повыше ноги, беседовал с Хэмишем Бондом. Участия в этой беседе я, конечно, не принимала, а укрывалась от зноя в сумраке залы, где с шитьем в руках, открыв дверь на веранду, ожидала дуновения хоть малейшего ветерка.

— Ну, Хэмиш, — раздраженно сказал гость, — хорошенькое известие я для тебя припас!

Я услышала бумажное шуршанье и подняла глаза. Мне была видна лишь рука гостя, рука эта протягивала Хэмишу Бонду сложенную газету.

А голос продолжал:

— Да, сэр, в Харперс-Ферри заварушка… и эта канзасская сволочь… Джон Браун убит… в Виргинии волнения и …

Затем голос Хэмиша:

— Но в газете не говорится о волнениях. Ниггеры пока не поднялись.

И опять голос его собеседника с некоторой даже злостью:

— Не поднялись, и интересно, кто им помешал. Уж во всяком случае Джон Браун тут ни при чем, как и…

И Хэмиш Бонд очень спокойно:

— Как и я, хочешь ты сказать.

И гость:

— Слушай, не глупи! Не будь таким легкомысленным! Я и сам проявлял легкомыслие. Спроси кого хочешь — и каждый скажет, что я самый легкомысленный из здешних хозяев.

Хэмиш:

— Верно. Знаю.

Гость:

— Ну и я знаю. И собираюсь перемениться, бросить это чертово легкомыслие. Пора, пора перемениться и тебе, и мне.

Хэмиш:

— Уже пять лет, как у меня здесь никого не порют. И три года, как в Проклятой не порют. И побегов у меня нет ни одного за пять лет. Я плачу по кипе хлопка с каждого акра и еще кормлю.

Гость:

— Куда это ты, черт побери, целишь, а, Хэмиш? Собираешься собственными руками освободить всех негров в Луизиане?

Поднявшись, Хэмиш раза два стукнул об пол своей тростью.

— Послушай, — сказал он, — никуда я не целю. Кто может знать, что будет лет через двадцать? Или через год? Никто этого не знает. А я… Просто я не слишком натягиваю вожжи. Это единственное, что можно сделать. Как и во всем. Не слишком натягивать вожжи.

— Вожжи… ишь ты… — послышался голос гостя. — Толкуешь о каких-то вожжах, словно и в помине нет всяких Джонов Браунов, словно мы, как пить дать, не стоим на пороге войны! Да скоро резня начнется такая — отсюда и до Канады! Небу жарко станет! Всю землю трупами завалим! Вот увидишь! Такое начнется…

Но дальше слушать я не стала. Воткнув иголку в свой лоскут, я поспешила вон. Не могла я больше этого слышать — о том, что происходит вокруг в мире, за пределами Пуант-дю-Лу, о рабах, которых порют плеткой, об истекающих кровью раненых Виргинии… Нет, не могла я этого выносить! И не могла понять собственного моего отчаяния.

Я выбежала по черной лестнице в ослепительность дня, остановилась, огляделась. Взгляд мой упал на больничный барак. Я облегченно поспешила туда, отослала старуху сиделку, велела ей отдохнуть, умыла лицо лежавшего в жару батрака. Перепеленала младенца. Потом села и стала отгонять мух от его находившейся в беспамятстве матери.

И вскоре мне стало лучше.

Редкие визиты соседей — мистера Бойда или кого-нибудь другого из местных плантаторов — всегда повергали меня в глубокое смятение. Стоило мне услышать эти голоса из внешнего мира — с веранды или из дальних комнат, — строго или раздраженно, сердито или сардонически обсуждавшие новости, как я обращалась в бегство, старалась найти себе занятие дома или в больнице, как это было во время первого визита мистера Бойда, или принималась читать.