Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Но ни воином, ни инквизитором он не был, а просто делал необходимое — ведь от гангрены пощады не жди.

Я стояла рядом с Хэмишем Бондом, сжимая его локоть, как ребенок трясясь от страха, но он похлопал меня по руке, и я выдержала, из гордости сумев преодолеть страх. Когда все было окончено, мы вышли, оставив больного лежащим без чувств, и постояли немного, пока Хэмиш Бонд закуривал сигару. Он молча сделал несколько затяжек, медленно выпуская дым. Потом сказал:

— Что ж, тысячи долларов как не бывало.

А я подумала: а за меня он заплатил две тысячи . И рука моя, опиравшаяся на его руку, должно быть, дрогнула от неожиданности. Повернувшись ко мне, он словно вглядывался в темноте в мое лицо, освещаемое только кончиком сигары.

— Можно ведь посмотреть и с этой стороны, — хмуро сказал он.

На операции я присутствовала, потому что воспринимала больницу как свое дело и свою обязанность, может быть, запомнив сказанное про меня неграм при встрече: «Она будет добра к вам».

Больница представляла собой длинный деревянный барак, выстроенный на пригорке, чтобы было прохладнее, с четырьмя помещениями: мужская палата, детская, женская и отдельно для рожениц. Две расторопные пожилые кумушки, хранительницы местных знахарских знаний, набожные и хитроватые болтуньи, в случае нужды привлекались в качестве сиделок, но до меня главным целителем, теоретиком и практиком врачевания был Рору.

Говорю это без всякой иронии, потому что иронизировать мне стоило бы только над собой — над неумелостью своей и робостью. Что же касается Рору, то все, что знали кумушки, знал и он, но умел отделять зерна от плевел. Так, он знал, что настойка на ольховой коре затягивает раны, листья лаконоса снимают боль, если получил удар по яйцам, а отвар бессмертника хорош от растяжений. Но помимо всех его корешков и настоек, владел он и ключом от аптечки с привезенными из Нового Орлеана лекарствами, а также толстой книгой в красном переплете «Медицинский справочник плантатора». Книга эта была для него как молитвенник.

Однажды я поинтересовалась у Хэмиша Бонда, каким образом Рору выучился грамоте. Тот ответил, что сам обучил его. Я спросила, не есть ли это нарушение закона, как объясняли нам в Оберлине.

— Плевать я хотел на закон, — заявил Хэмиш Бонд. — Законом там было мое слово.

— Где это «там»? — удивилась я.

Задержав на мне хмурый взгляд, он коротко ответил:

— На моем корабле.

Но Рору был не только опытным лекарем. По существу, он управлял Пуант-дю-Лу. В Проклятой жил и настоящий управляющий, белый, но даже во время длительных отлучек Хэмиша Бонда, когда хозяин оставался в Новом Орлеане, управляющий предпочитал и носа не казать в Пуант-дю-Лу, не вторгаясь, таким образом, во владения Рору. Я думаю, что наличие номинального управляющего было попросту уступкой местным обычаям, общепринятым мнениям и предрассудкам.

«Вольные негры старика Бонда» — характеристика эта, в первую очередь, относилась к неграм в Пуант-дю-Лу, которые, можно сказать, вольны были распоряжаться собой и своей жизнью. Конечно, жизнь их определялась необходимостью выращивать хлопок и зерно, но помимо железной этой необходимости их жизнь принадлежала им самим, им и Рору: Рору возглавлял «совет старейшин», но совет этот перед тем, как принять решение, созывал людей на общий сход и выслушивал мнения всех. Что же до наказаний, то суд вершил тот же совет, опять же привлекая всех к дознанию и вынесению приговора, который и оглашался под восклицания, сетования и шепотки собравшихся, образовывавших нечто вроде античного хора.

И суд этот был гуманным. Висевшая на двери амбара на устрашение всем плетка ссохлась на своих ремнях без употребления. А самым страшным наказанием, помимо урезания порции мяса или запрещения участвовать в субботнем танцевальном празднике, было «тыканье пальцем», своеобразная система остракизма, когда с провинившимся разговаривают только в случае необходимости, а при встрече вместо приветствия лишь молча смотрят, тыча в него пальцем.

Я видела однажды, как крепкий и сильный негр, ловкий охотник и удачливый рыболов, человек выносливый и привыкший к одиночеству, упал как подкошенный на колени перед наставленным на него пальцем, словно палец этот был только что разрядившимся пистолетом, упал с жалобным воплем: «Ну я же люблю вас всех, ужасно люблю, за что же вы так набросились на меня!»

Иногда подвергшийся подобному остракизму преступник ударялся в бега, однако всегда возвращался. Думаю, потому, что в самом наказании этом заключалась надежда, надежда быть прощенным, обещание того момента, когда на глазах у всех сородичей при свете праздничных факелов старейшина склонится к преступнику и поднимет его с колен под рукоплескания, радостный топот, пение и крики восторга, от которых содрогнется земля.