Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Я боялась всего, что может разрушить мирное и сонное оцепенение Пуант-дю-Лу, и чувствовала себя виноватой в том, что позволяю страху затмить надежды на лучшее будущее несчастных чернокожих с плантаций, чьи хозяева не считали, что самый легкий и верный способ править — это доброта.

Но и страх и чувство вины были смутными, безотчетными, и я мучилась лишь непонятной тревогой, тисками сжимавшей виски и омрачавшей сердце печалью.

Чарльз говорил о том, что надо собирать кавалерийский отряд, и посмеивался, поглаживая усы и поправляя на боку невидимую саблю, и глаза его поблескивали и смеялись.

Он уехал на карнавал, неизвестно кем себя воображая, и вернулся через две недели.

Я проснулась среди ночи, разбуженная лаем собак. Хэмиш тоже сел в постели, прислушиваясь. Потом на верхушке виргинского дуба за окном я увидела какой-то яркий отсвет.

— Огни, — сказал Хэмиш Бонд, вылезая из постели и нащупывая одежду. Прежде чем я успела одеться, он уже спустился вниз.

Когда я вышла во двор, народ толпился возле конюшен. Оттуда доносились голоса, там горели факелы. Я поспешила к конюшням.

В неверном мигающем свете факелов я различила кучку людей, человек десять-двенадцать; немного поодаль стояли люди с факелами, и там же были Хэмиш и Чарльз.

Я остановилась за пределами освещенного круга, в месте, куда не достигал свет факелов.

Фигуры в центре были негры, белки их вытаращенных глаз поблескивали при свете факелов; крупные и сильные, эти люди боязливо корчились, неловко прижимаясь к земле, — полуголые, вместо панталон какие-то лохмотья, спины кое-как прикрыты обрывками мешковины, черные гладкие спины и плечи, лоснящиеся на свету; на левой ноге каждого, как мне помнится, на щиколотке, я заметила железное кольцо с продетой сквозь отверстие цепью. Некоторые из негров все еще тупо и машинально придерживали рукой свое звено цепи, как делали это на этапе. Похожим движением придерживает свой шлейф нарядная дама.

Потом до меня дошли слова Хэмиша:

— …и я не верю, что судно получило такую пробоину. Просто тебе вздумалось использовать меня в качестве перевалочного пункта! А я не желаю участвовать в этой твоей работорговле! Понимаешь? Не желаю!

С жестом священника, окропляющего паству святой водой и легкой улыбкой, Чарльз проговорил:

— Asperges me, Domine… [33] Окропи меня, Господи… ( лат. ). . Да, конечно, ты у нас святой, ты сподобился благодати, но послушай. — Он снова улыбнулся. — Бояться-то теперь тебе нечего, времена пошли другие. Законы янки отменены, а наши законы мы переменим.

— Да не в этом дело! — прервал его Хэмиш. — Есть закон или нет закона, но помогать тебе в твоих грязных делишках я не стану и ….

Внезапно из группы негров вынырнул Рору и сделал знак хозяину. Хэмиш тут же замолк на полуслове, подошел и склонился над кем-то. Затем резко бросил Чарльзу:

— У тебя тут ниггер еле живой!

Чарльз пожал плечами.

— Некоторых вышколить можно лишь одним способом.

Хэмиш сказал:

— Вот послушай, что я предлагаю. Я готов выкупить у тебя их всех. По семь сотен за каждого, как они и стоят.

— По семь сотен, — повторил Чарльз и насмешливо улыбнулся.

— А больше они не стоят, — сказал Хэмиш. — По-английски не говорят, тоскуют по дому, жалкие, не обломанные…

— О да, — живо сказал Чарльз. — Твой любимчик-негр сможет поговорить с ними и обломать. Тебе прямая выгода.

— К черту выгоду! — рявкнул Хэмиш. — Соглашайся-ка пока не поздно. А утром сматывайся.

И он опять склонился над невидимой мне фигурой — больным или раненым негром — так, словно считал разговор оконченным. Рору тоже наклонился и что-то проговорил. Тогда Хэмиш распорядился:

— Расковать его и поместить в больницу!

Подняв глаза, Хэмиш кивком подозвал одного из факельщиков и велел встать поближе. Я услыхала скрежет металла о металл. И только тут он заметил меня.

По освещенному факелом лицу его мне показалось, что весь гнев, который он сдерживал, разговаривая с Чарльзом, сейчас обрушится на меня. Но этого не произошло. Он лишь сухо и неприязненно бросил мне:

— Что ты здесь делаешь? Марш в дом!

Я поспешила скрыться, спрятаться в постели, дрожа от неясного страха, от страха и растерянности, вызванной этим непривычным мне тоном.

Позднее, долгое время спустя, я услышала шаги — это поднимались на веранду Хэмиш и Чарльз. Хэмиш говорил раздраженно, повысив голос:

— Да, я могу тебя использовать, ты же меня не можешь, во всяком случае, для такого дела! И завтра же чтобы духу твоего здесь не было! Видеть тебя не желаю!