Роберт Уоррен - Воинство ангелов

— Видишь, — приговаривал между тем Хэмиш Бонд, — это старое чучело? Бедняга на самом деле мухи не обидит.

— Да, сэр, — сказала я, глядя на зверя, на его сильный втянутый живот и бока, на черную выпуклость промежности, выпуклость мощной грудной клетки; глядела на то, как мгновенно исчезла вся его грозность от глупо машущих в воздухе передних лап и болтающегося языка.

— Оказывается, бедная Крошка Мэнти тебя боялась, слышишь, чучело? — говорил Хэмиш Бонд псу, склонившись над ним и почесывая ему шею. — Боялась, подумай! Бедная глупенькая Мэнти…

Да уж, глупенькая, нечего сказать! И внезапно меня охватило презрение к Хэмишу Бонду. Вот кто настоящий глупец! Я спокойно пройду мимо его дурацкого пса — и была такова! Вот тогда он еще пожалеет…. Пожалеет о чем?

Он пожалеет, что не завел настоящую собаку для негров, собаку действительно страшную. И я представила себе эту собаку, совершившую прыжок в мое сознание, услышала яростное хрипение, шум от прыжка огромного тела этого убийцы, увидела распахнутые, горящие глаза и сверкающие клыки.

Презрительно, носком своей лакированной туфельки я ткнула смешно развалившуюся на полу тушу.

Но одновременно с радостью победы, с радостью, что я преодолела страх, я вдруг ощутила словно некую утрату.

Неужели страх этот был мне нужен? Может ли быть так, что страх в какой-то степени определял мою сущность, а чувство опасности, внушаемое мне тем, чего я боялась, было единственной возможностью придать моей жизни реальность? Почему так смехотворно я словно бы уменьшилась в объеме и значении? И стоя так, я вдруг позавидовала тому негру, некогда вторгшемуся в мое давнее оберлинское существование, бежавшему в Оберлин и показывавшему стайке почтительно изумленных добропорядочных девочек еще свежие рубцы там, где полоснули его страшные клыки реальной действительности.

А потом я вдруг почувствовала ненависть к этому негру и гнев при воспоминании о том, как, сидя под лампой, он демонстрировал нам свои драгоценные шрамы. Да как он смел, этот неуч, тупой, неумытый, пришибленный страхом болван! Мне вспомнился кислый запах его тряпья. Как смел он хвастаться тем, что его покусала собака! Собачьи укусы вовсе не обязательная расплата за свободу.

Я решила сесть на пароход перед самым его отплытием, рискнуть взять каюту в последний момент, купить билет до какого-нибудь места в верховьях, но сойти на первой же остановке, вместе с толпой народу, среди которого я могу затеряться, скажем, в Виксбурге, и там уж с моим белым лицом и хорошими манерами мне не составит труда продолжить путь на Север.

Наконец настал этот день. Все вышло отлично. В кошельке у меня были деньги. Открыв в последний раз резную решетку патио, я вышла наружу. «Гордость Цинциннати» должна была отдать швартовы в четыре часа дня, и над городом уже курился черный дым ее труб. Так как, несмотря на август, угроза желтой лихорадки все еще сохранялась, мое неожиданное, в последний момент, прибытие на пароход никого не удивит. Бронзовый Джон любил неожиданные перемещения.

Я шла по улице под изящным зонтиком, и сердце мое билось гулко и ровно. По пути на пристань я собиралась сделать два дела: во-первых, купить какой-нибудь саквояж и самое необходимое из предметов туалета, а во-вторых, забрать у белошвейки два платья, которые я специально держала у нее до поры до времени, потому что я, конечно же, не могла выйти из дома в дорожном платье и с саквояжем.

Сделав оба дела, я стала искать негритенка, которому могла перепоручить свой саквояж. Мне не тяжело было бы нести его самой, но так я привлекла бы внимание любопытных. Да, единственная надежда — раздобыть негритенка, правда, раздобыть его знойным летним днем, когда на каждом тенистом клочке земли по-щенячьи свернулись одна-две фигурки, где то и дело попадались группки режущихся в ножичек негритят, было делом нехитрым. Найдя такого негритенка, я быстро сторговалась с ним на два медяка, и мы двинулись. Все шло отлично.

Отлично, за исключением одного непредвиденного обстоятельства.

Раньше, много лет назад, на вопрос, что же это было за обстоятельство, я ответила бы, что им оказалось явление Рору, неожиданно возникшего на banquette . Теперь же в ответ на этот вопрос я чистосердечно призналась бы, что непредвиденным обстоятельством оказалась я сама.

Августовским днем я шла от белошвейки в сопровождении негритенка, волочившего мой саквояж. Я направлялась к пристани, где подобно библейскому столпу огненному возносила дым своих труб «Гордость Цинцинати». Я шла очень быстро, с трудом удерживаясь, чтобы не перейти на бег, подгоняемая растущим возбуждением, и раз испугавшись, что за мной не поспевает мой маленький подручный с саквояжем, оглянулась. Нет, негритенок был тут — поодаль, но все-таки тут, торопился на своих коротеньких ножках, и саквояж бил его по щиколотке.