Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Всего этого я еще не знала, но знала, однако, что Рору практически управляет огромной плантацией в верховьях, что он является — нет, нет, ни в коем случае, это не так! — отцом ребенка Долли, малыша, которого я качала в кухне; еще я знала, что его появление и интимное бормотанье с Хэмишем Бондом превратило меня в постороннюю, отрезав меня от них.

Тем летом Рору приходил и уходил, уезжал к себе в верховья и возвращался опять. Он просиживал с Хэмишем Бондом долгие часы в кабинете, обсуждая дела. (Именно просиживал, потому что, в отличие от Джимми и прочих рабов, приходя к хозяину, всегда получал приглашение сесть, как получал его, по слухам, от Джефферсона Дэвиса в его миссисипском имении Исайя Монтгомери.)

Когда Рору не вызывали к хозяину, он порой проводил время в патио — сидел, лениво развалясь под апельсиновым деревом и точил лезвие ножа о каменную чашу, из которой росло дерево; делал он это неспешно, с легким шуршанием водя ножом по камню и, чтобы работа спорилась лучше, изредка придирчиво смачивал камень слюной. Или же в минуты отдыха доставал из кармана книжку и погружался в чтение. А иной раз я сталкивалась с ним в холле и пугалась, ибо двигался он совершенно бесшумно, по-кошачьи, так ставя на пол лакированные ботинки, словно ничего не весил, словно парил во сне.

И так ярко блестели белки его глаз в сумрачном холле на фоне вороненой стали лица!

Чарльза де Мариньи Приер-Дени я тоже встретила в этом холле. Как объяснила мне Мишель, он приходился родней Хэмишу Бонду со стороны его матери-американки. Из джентльменов, собиравшихся на рюмку вина и беседу с Хэмишем, он был единственным, кто приходил иногда днем, и единственным, как чуть было не сказала я, которому предстояло сыграть некую роль в моей жизни.

Но сказать так было бы ложью, ибо какое вообще отношение ко мне и моей жизни могли иметь все эти господа, чьи голоса слышались из-за двери столовой, когда, отдыхая после жареной утки, или оленины, или бифштекса, после фруктов и мороженого, после кофе и орехов, они рассеянно вертели в руках рюмки с портвейном или бренди, довольные, отяжелевшие от еды и споров, господа из Виргинии, Кентукки, Массачусетса, Нью-Йорка? Господа, собиравшиеся так за столом задолго до моего рождения?

Чарльза же я впервые увидела в холле этого дома в разгар летнего дня. Я как раз спускалась по лестнице после сиесты, и тут появился он в белых панталонах и черном, отливающем шелковистым блеском фраке и небрежно повязанном черном галстуке; чуть опираясь на палку с золотым набалдашником, человек глядел вверх, глядел, как я спускаюсь по лестнице. Мужчина был моложав, лицо круглое, но с резкими выразительными чертами, черноусое, со смуглой, оливкового оттенка кожей и большими карими, очень красивыми задумчивыми глазами.

Увидев его, я слегка вскрикнула от неожиданности. Он медлил, разглядывая меня, и молчал, застыв в неподвижности, неподвижности, как предстояло мне узнать, особой, порожденной вовсе не неуклюжестью и тяжеловесностью, а как бы таившейся до поры стремительностью, быстротой и грацией. Так он стоял и молчал, и молчание это было также особым, одному ему присущим даром. Но потом по лицу его стала расползаться улыбка, и, увидев эту улыбку — мягкую, милую, лукавую, чуть-чуть сдобренную самоуверенностью, я почувствовала, что и сама улыбаюсь, будто извиняясь за свой невольный вскрик.

— Вы явились незаметно, — сказал он, — тихо, как … — Он замолк, словно в поисках точного и единственно верного сравнения, сомкнув кончики двух пальцев правой руки в жесте, исполненном изящества и выразительности, потом сказал: — …тихо, как рассветная роса. Doucement — comme la rosée de l’aube.

— Простите, что я вскрикнула, — сказала я по-французски.

— Вы должны разрешить подучить вас французскому, — строгим учительским тоном сказал он и тут же, просияв улыбкой, добавил: — И не надо откладывать. Я преподам вам первый урок прямо сейчас. Пожалуйста, повторяйте за мной: Je viens doucement…

От смущения я не могла повторить.

— Скажите же, — настойчиво повторил он и произнес опять. — Je viens doucement…

К моему облегчению из темноты холла послышался стук трости Хэмиша Бонда, и стук этот приближался.

Позднее этим летом я то и дело встречала мсье Приер-Дени. Он свободно перемещался по дому и в любую минуту мог оказаться где угодно — в холле, в патио или же отдыхать в кабинете. При встрече он вместо приветствия строго поднимал палец и строгим голосом говорил: