Роберт Уоррен - Воинство ангелов

— Господи боже, Мэнти, сколько на свете дураков!

А однажды, произнеся это изречение, вперил в меня пристальный взгляд и долго-долго смотрел так, пока я не стала смущенно ежиться под этим взглядом и опускать глаза. И лишь тогда он сурово заключил:

— Да, дураков, самых настоящих, и я из них самый крупный!

После чего я вдруг услышала:

— Нечего тебе сидеть тут и всю ночь слушать про дураков.

А потом:

— Отправляйся-ка спать, Крошка Мэнти.

А потом появился Рору. Однажды июньским вечером, спускаясь вниз, в кабинет, я столкнулась в дверях с Долли, которая, наклонившись ко мне, доверительно шепнула:

— К’ла ! Он приехал!

Да что такое наконец это к’ла ?

И спустя минуту, когда я уже находилась в кабинете, где на столе поблескивал корабельный компас, а на стенах красовались в варварской роскоши своей сабли, ятаганы и кинжалы, и приветствовала Хэмиша, в комнату, позабыв о приличиях, ворвалась Долли и, обращаясь к хозяину, выпалила:

— Приехал!

И Хэмиш сказал:

— Пришли его сюда.

Не знаю, кого я ожидала увидеть, во всяком случае не эту гибкую фигуру в ослепительно белом, если не считать алого платка, выросшую перед нами мгновенно и в то же время неспешно, не это лицо — черное, как вороненая сталь, необыкновенно черное по сравнению с белизной его свободной блузы.

Одно мгновение, пока он стоял спокойно, я могла разглядеть его глаза — большие, круглые, глубоко посаженные, широкий, но не расплющенный нос, нижнюю губу — толстую, но не комично толстую, не такую, как изображают на карикатурах, с уголками, чуть опущенными книзу с выражением сдержанного высокомерия — этой абсолютной противоположности обычной для рабов тупой покорности. С верхней губы свисали усы, редкие, клочковатые, видимо, предмет его мальчишеской гордости.

Как смешно , подумала я, как безумно смешно!

Но я мгновенно поймала себя на том, что ласково улыбаюсь этому человеку, улыбаюсь как младшему, хотя он был гораздо старше меня, лет двадцати пяти.

На середине комнаты Рору задержался лишь на краткий, ничтожный миг, но миг этот, став первым моим впечатлением о нем, навсегда врезался в память: фигура в белом, а за ней в дверях заглядывающая с тайным любопытством в комнату Долли.

Я помнила слова Мишель о том, что Долли хвастается, будто ребенок ее от Рору. Лгунишка , подумала я сейчас.

И все это в краткий миг, пока Рору оставался на середине комнаты. Потому что тут же вслед за этим он сделал шаг к Хэмишу Бонду, схватил его правую руку и, к моему изумлению, склонился над ней в поцелуе, нет, не в поцелуе, как я тут же поняла, — он просто прислонился лбом к тыльной стороне этой руки. Рору выпрямился, а Хэмиш Бонд, ухватив его за правое плечо левой рукой, правой похлопывал по спине незабываемым, исполненным отцовской нежности жестом.

— Рору, Рору, — приговаривал он при этом, а потом вдруг разразился тирадой на каком-то чудном иноземном языке, странным экзотическим бормотаньем, вроде того, что издает рассерженный индюк.

Рору отвечал схожим бормотаньем и, видимо, наслаждался этим дружеским похлопыванием.

Я сразу же почувствовала себя посторонней, лишней — ведь не числюсь же я, в самом деле, его любимой … Я не спросила себя: любимой что? — и значит, не должна была мысленно отвечать: любимой рабыней .

Как бы там ни было, ревность моя не успела преобразоваться в презрение к этому варварскому дикому бормотанью, потому что Хэмиш Бонд внезапно обратился ко мне с виноватым видом хозяина, допустившего оплошность, и, не снимая руки со спины Рору, проговорил:

— Это Рору.

Я чуть наклонила голову в холодном приветствии, и у меня мелькнуло: интересно, как представит он меня? Представит как рабыню рабу ? И одновременно, в ту же долю секунды, я остро ощутила черноту этого парня, черноту, которую не могло смягчить его негритянское щегольство, а еще я ощутила, какие белые у меня ручки и как грациозно сложены они у пояса.

И в тот же миг Хэмиш Бонд словно замялся, как будто и он решал деликатный вопрос, как меня назвать, и решил его напрочь проигнорировать: он никак меня не представил и не назвал, ограничившись словами:

— Ты ведь слышала о Рору.

Да, слышать я слышала, но, может быть, и меньше других в штате Луизиана. Вольный негр старика Бонда, первый среди всех его вольных негров (а получить такое звание может каждый раб, принадлежащий хозяину, пекущемуся о репутации доброго рабовладельца), этот щеголь и выскочка, правая рука Бонда и его слабость, Рору был знаменитостью. Ни один полицейский, ни один патруль не осмеливались его задержать. Билета у него не спрашивал ни один капитан парохода, и даже самому замшелому, измученному лишениями фермеру, где-нибудь в болотной глуши, не приходило в голову сорвать на нем долго сдерживаемую злобу и оскорбить словом или действием этого расфуфыренного черного франта. Ведь это был ниггер старика Бонда .