Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Приняв свой обычный солидно-представительный вид, он усаживался рядом.

— Давай к ракушечнику, — приказывал он Джимми, и мы ехали по темноватым улицам, где мигали вечерние фонари и прогуливались пешеходы: важно шествовали отцы семейств, каждый со своим выводком, влюбленные парочки, компании молодых хлыщей — чернобородых, в безукоризненно белых накрахмаленных манишках, с поблескивающими золотыми набалдашниками тростей, уже нацепившие на себя вечернюю маску холодного, слегка подмоченного крепкими напитками высокомерия. Издалека долетали звуки музыки.

Мы выезжали на окраинные улицы, где теснились друг к другу покосившиеся домишки, выстроенные бог знает из чего — из старых досок, пальмовых листьев; перед ними дымили костры, и свет их выхватывал из темноты лица с неожиданной резкостью. Но в душной знойной мгле романтические костры эти были всего лишь удобным способом прогонять москитов. Наконец мы достигали той части нашего пути, где огни отражались в воде и золотистой тине дельты и ее рукавов.

Гнедые бежали теперь ровной рысью, и под колесами поскрипывали раздавливаемые ракушки. Если показывалась луна, то свет ее был розоватым. В безлунные вечера черную тьму вокруг освещали лишь звезды — крупные, ясные, и свет их казался неподвижным. Часто на небе полыхали зарницы, и от мерцающего их света темнота вокруг зыбилась и словно плыла, сорвавшись с якоря, над таинственной глубью воды. К северу простиралось озеро Понтшартрен. Бескрайние воды его убегали вдаль под звездным или лунным светом, а иногда в них тревожно отражались зарницы. Я думала о том, что никогда еще не видела столько воды. Прямо как океан, думала я.

Мы ели мороженое, а я все не отрывала глаз от воды. Однажды я сказала Хэмишу Бонду, как здесь красиво.

— Ну да, заводь порядочная, — сказал он. — И черепах тут много водится. Потом добавил: — Тебе бы Геную посмотреть. В вечерние часы. В гавань входишь, а на горе, наверху, огоньки.

Я учтиво ответила, что тоже хотела бы увидеть эту красоту.

Он, казалось, не слышал. Потом хмуро заметил:

— Я видел. Приходилось на рейде там стоять и видеть. Ночь наступает, и огоньки гаснут один за другим, пока не останутся один-два самых стойких.

Иногда, не слишком часто, вечерами собирались гости. Тогда я ужинала, как и раньше, с Мишель. В нашу маленькую комнатку долетали взрывы смеха или голос какого-нибудь запальчивого спорщика. Голоса слышались только мужские, потому что дамы в дом не приглашались.

— Раньше, бывало, и дамы сюда наведывались, — сказала раз Мишель. — Grandes dames [25] Важные дамы ( фр. ). , даже сама мадам Гувье, и та приезжала — тетушка ’сье Приер-Дени — совсем седая, и волосы в высокую прическу уложены, вот так. — Гибкая золотистая рука Мишель показала высоту прически. — И вот тут бриллианты. — Рука переместилась к груди Мишель, коснувшись места, где могла красоваться брошь. — Но это, — сказала Мишель, было в une autre époque [26] Другую эпоху ( фр. ). .

— Когда же? — спросила я.

— Давно, — ответила она.

— А когда?

— Лет двенадцать-пятнадцать назад. Когда он… вроде как жениться собирался. Под конец и помолвка была. — Мишель закончила волнистую линию под анаграммой с буквой «Б» и, расправив салфетку на колене, осматривала выполненную работу.

— И что за дама?

— Глаза у нее были черные-пречерные. Даже представить себе трудно такой цвет. Считалась красавицей.

— И вправду была красавицей?

Мишель подняла на меня глаза и поглядела с выражением, отчасти напоминавшим первые дни нашего знакомства — рассеянно-оценивающе.

— Откуда мне знать? — ответила она.

Однако Хэмиш Бонд не женился на красавице, которая, как я узнала, звалась Матильдой. Почему?

— Откуда мне знать? — повторила Мишель.

Дама, звавшаяся Матильдой, ушла в монастырь, где ей, по неожиданно едкому замечанию Мишель, «было самое место».

Что же до мужских голосов, долетавших в нашу комнату, то принадлежали они мистеру Дюбуа, владельцу журнала, мсье Чарльзу де Мариньи Приер-Дени, богачу, щеголю и сердцееду, двоюродному брату Хэмиша Бонда, а также — голос этот звучал лишь однажды — мистеру Джуде Бенджамину, как говорили, сенатору из Вашингтона; случались и другие голоса — мужчин, рассуждавших о политике, о ценах на хлопок, о сахаре, о рабах, о финансах и тарифах.

А после ухода гостей, когда на столе оставались лишь грязные рюмки и пустой графин из-под портвейна, над которым раздосадованно жужжала неугомонная муха, Хэмиш Бонд, проводив всех, возвращался, постукивая тростью по паркету, и говорил: