Роберт Уоррен - Воинство ангелов

— Если ты не хочешь ехать, — сказала она, — то заставить тебя я не могу. Но мне это будет неприятно. А потом, ты ведь такая красивая.

Итак, мы поехали. Я была вне себя от возбуждения. В голове теснились мысли о побеге, возникали планы освобождения. Это только начало. Я все осмотрю, разгляжу. Изучу город. И стану ждать подходящего случая.

В лавках ко мне обращались мисс и мадемуазель , оказывали знаки внимания как девушке благородного происхождения, пришедшей тратить деньги. Мишель стояла рядом как верная дуэнья. Да, настанет день, и я как-нибудь проскользну мимо этого чудовища во дворе, а там ворота — и прощай, Хэмиш Бонд! Очутиться на свободе будет легче легкого: я затеряюсь среди белых.

При этом я продолжала чувствовать всю иронию ситуации: мисс и мадемуазель называли рабыню! Как была бы уязвлена гордость всех этих лавочников, знай они об этом вопиющем противоречии!

Дальше больше. Это ироническое противоречие укреплялось, потому что через несколько дней в дом прибыла портниха, мне сшили платья, которые были очень красивы, отчего в первую секунду во мне вспыхнула радость, но тут же вслед за этим я осознала еще одно ироническое противоречие, насмешку: красивые платья для рабыни! Я глядела на них, чувствуя лишь усталость и боль. Я сидела с Мишель, вышивая салфетки — смелый росчерк буквы «Б» над загогулиной, изображающей морские волны. Я шла в кухню и склонялась над корзинкой с чернокожим младенцем. Я брала его на руки, раздираемая смешанными чувствами. На заднем дворике я нашла котенка и поселила его у себя в комнате. Я кормила и гладила котенка. Я бродила по дому, по сумрачным комнатам с их массивной, позолоченной, украшенной бронзовыми завитками поблескивающей во мраке мебелью в стиле ампир, наведывалась и в кабинет Хэмиша Бонда, где на столе лежал большой компас в медном футляре, как Библия на престоле, и повсюду валялись книги и бумаги, а по стенам было развешано всевозможное оружие — сабли самой причудливой формы, кривые ятаганы и кинжалы — и все они грозно мерцали и переливались. А я, замирая, думала, что будет со мной, и сердце мое громко билось в тишине.

— Что со мной будет? — однажды воскликнула я, обращаясь к Мишель.

Та отложила шитье, подняла на меня глаза.

— Будешь жить, ma petite , — хладнокровно ответила она без тени насмешки в голосе.

Но разве это ответ? И я спросила опять:

— Зачем он это сделал?

— Кто?

— Он, — ответила я, ткнув иголкой в большую букву «Б» на моей салфетке.

— Про что это ты? — удивилась она.

— Зачем он купил меня? — спросила я.

И произнеся это слово купил , я почувствовала, как меня охватывает странное ощущение — не то гнева, не то слабого тошнотворного волнения, отозвавшегося где-то внизу живота и легким пощипываньем в сосках, словно я натерла их или ударила.

— Зачем он это сделал? — повторила я вновь.

— Не знаю, — ответила она. — Причин может быть сколько угодно, а по какой из них он это сделал, мне неизвестно. Тут даже и он, — продолжала она, — может этого не знать.

— Но почему, почему?

— Не знаю, — терпеливо повторила она, — но человек он добрый, так что тебе повезло. Правда, доброта его странная, она непохожа на доброту обычных людей, с которой все ясно и понятно. А он… — Она помолчала, обдумывая, что сказать, а потом продолжала: — Его доброта — она вроде болезни, от которой никак не избавишься. Болеет человек и болеет, никак не выздоровеет.

— Очень красивое платье, — сурово сказал Хэмиш Бонд, дотрагиваясь кончиком трости до моего подола, в то время как я стояла перед ним в столовой, вызванная для осмотра.

Платье действительно было очень красивым. Склонив перед ним голову, я не удержалась, чтобы не погладить легонько розовую юбку с буфами и шоколадно-коричневой отделкой. Кончик трости все еще касался моего подола.

Потом я услышала его голос:

— Я велел Мишель попросить тебя показать какую-нибудь из обновок только потому, что… — Он замялся, и я услышала, как он переминается с ноги на ногу, — …потому что, — докончил он, — я собирался пригласить тебя поужинать со мной.

Я по-прежнему стояла потупившись.

— Конечно, — продолжал он, — если тебе так больше нравится, можешь поужинать как всегда с Мишель, но…

Он опять замялся, потом вдруг спросил:

— Ты не возражаешь?

— Нет, сэр, не возражаю, — сказала я, по-прежнему не поднимая глаз. Что мне еще оставалось делать?

Итак, он сел во главе большого стола напротив серебряного шандала, я устроилась сбоку, немного справа от него, а Джимми, на сей раз не в рваной, растерзанной на груди рубашке, обнажавшей его потное мальчишески худое тело, а в застегнутом на все пуговицы черном сюртуке, разливал нам кларет. Хэмиш Бонд старался поддерживать беседу, говоря на всевозможные отвлеченные темы: о погоде, своей поездке на плантацию в верховьях и выращивании сахарного тростника; я же поднимала глаза от тарелки лишь для односложных «да, сэр», «нет, сэр». Вскоре беседа иссякла и наступила тишина. Я не глядела ему в лицо, но видела его руку на белой скатерти, видела, как тянется его правая рука к рюмке, рука сильная, узловатая, загорелая, поросшая редкими, но жесткими черными волосками. Потом я вдруг изумленно увидела то, чего раньше не замечала: указательный палец этой руки был изуродован, на нем не хватало фаланги и оканчивался обрубок круглой, в шрамах культей.