Роберт Уоррен - Воинство ангелов

— La fièvrè? [19] Лихорадки? ( фр. ). — эхом повторила я.

— La fièvrè jaune [20] Желтой лихорадки ( фр. ). , — сказала она. Бронзовый Джон — так её прозвали. Десять тысяч померло. А он взял да остался.

— Кто остался?

— Ну кто, по-твоему? — В легком недоумении она отложила вышивку и сама же ответила: — ’Сье Эмиш, кто же еще. И это было чистым безумием, потому что он легко мог уехать и быть в целости и сохранности. Но такое безумие — это une folie noble [21] Благородное безумие ( фр. ). . Все из-за доброты его — болезни этой.

— И вас он тоже держал здесь из благородного безумия? — иронически осведомилась я. — Вас и других.

— Нет, — возразила она. — ’Сье Эмиш сказал, что все, кто хочет, могут отправляться в деревню. Кое-кто уехал. Долли уехала. Джимми тоже хотел уехать — он ведь человек простой, но я сказала ему, что если он уедет, я в жизни с ним больше в постель не лягу и всякий раз, как поставить перед ним тарелку, буду плевать ему в суп. Он остался, и когда кругом начался мор и люди мерли как мухи, он вел себя хорошо и только смеялся — ведь как я сказала, он un homme naturel [22] Человек простой, естественный ( фр. ). , и если уж ничего поделать нельзя, старается вести себя получше.

Руки мои вертели салфетку, складывая и раскладывая ее, а голос Мишель все журчал:

— Дом этот был полон больных и умирающих. ’Сье Эмиш их всех здесь собрал. Мы работали как про́клятые, и он делал что мог — это при его-то больной ноге! В полдень все кругом было черным-черно от дыма, потому что на улицах жгли деготь, чтобы прогнать заразу. Выкатывали пушки и стреляли весь день, чтобы воздух очистить. От пальбы этой у больных судороги делались, ей-богу. И птицы не летали, боялись. Люди падали замертво прямо на улице и там лежали. Мертвых не хоронили — не успевали. Складывали их штабелями, как дрова, и поджигали, а к останкам, когда те остывали, сбегались собаки. Собак отстреливали, и те тоже валялись прямо на улице.

У нас в доме много народу поумирало, как мы ни старались. Все время слышались крики возниц, грузивших трупы на телеги, как garbage [23] Мусор ( фр. ). . Они вечно были пьяными, да и кто бы упрекнул их за это? Останавливали у ворот повозки, громко звенели в колокольчик и кричали: «Des morts — avez vous des morts?» [24] Мертвяки есть? ( фр. ). . A потом настал черный день — это было к концу августа, когда народу поумирало больше обычного и казалось, что всем нам крышка. Но пришли грозы, и мор прекратился.

Мы наконец-то уехали в Пуант-дю-Лу. Оттуда все казалось дурным сном, даже то, что хотелось умереть, потому что жить было незачем. Вернулись мы, уже когда весь хлеб собрали.

Но прошлое было прошлым, а сейчас было лето, Новый Орлеан и никакой лихорадки.

Вечерами темнота наступала внезапно и резко, как удар ножа. Мы часто после ужина шли на задний двор, где нас ждало ландо с впряженными в него гнедыми в масть. Лошади постукивали копытами в сдерживаемом нетерпении. Шкуры их благородно лоснились, освещаемые большим фонарем, подвешенным у входа в конюшню. Вокруг фонаря вилась мошкара, в которую вдруг вклинивались насекомые побольше. С металлическим стуком они бились своими панцирями о стекло и с шумом падали на камни, а вокруг фонаря все кружились, поблескивая, как крупинки золота, какие-то маленькие, не больше комарика, мошки, танцуя во вселенной, чьим центром был фонарь.

Хэмиш Бонд подсаживал меня в ландо, потом, опираясь на трость, закидывал левую ногу, с трудом согнув ее в бедре, ставил на днище экипажа, после чего вдруг ловко подтягивал и правую.

Это было удивительно — как будто в нем одновременно совмещались двое: один коренастый и тяжелый средних лет мужчина, хромоногий, сильный и неуклюжий, запертый, замкнутый в этой неуклюжести, а за ним, как свет за дымчатым стеклом, вдруг показывался юноша — гибкий, худощавый и узкобедрый, долговязый и молодцеватый, который, подпрыгивая, парил в воздухе, как птица, с непостижимой легкостью посрамляя законы тяготения.

Да, как я сказала, это было удивительно. Когда он опускал левую ногу, наступая на нее всей своей тяжестью, экипаж угрожающе кренился набок, как кренится утлая лодка, когда в борт ей ударяет волна. В первый раз, когда это произошло и надо мной, как пугающее видение, нависла его туша, я вскрикнула. Вскрикнула негромко, но отчетливо.

— Мэнти, Мэнти! — воскликнул он и, распрямившись, встал в качающемся ландо, правой рукой помогая себе удерживать равновесие и балансируя в воздухе тростью. Он засмеялся в неожиданном порыве какой-то дикой безудержной веселости: — Ха-ха, Мэнти, я испугал тебя, Мэнти, да? Испугал? Испугал Крошку Мэнти?