Роберт Уоррен - Воинство ангелов

— Трудно только в первый раз, — рассказывал мне Тобайес. — А потом ты как во сне. Страшно, но и это как во сне.

Шесть раз они штурмовали Порт-Хадсон. Части, которыми командовал Тобайес — Луизианские gens de couleur libres [36] Свободные цветные ( фр. ). .

— Вот и доказательство, — сказал Тобайес. — Доказательство, что цветные могут и умеют воевать. Ведь тогда никто в это не верил.

И никто не хотел командовать черными. Нет, хуже: того, кто брал к себе черного, чуть ли не подвергали остракизму.

— Да, — сказал Тобайес в тот вечер, когда, придя домой, он объявил о своем решении, — меня подвергнут остракизму или чему-нибудь наподобие этого. Вот свиньи, ну и грязные же они свиньи.

— Ты обо мне не беспокойся, — сказала я.

— Дорогая, — сказал он и обнял меня за плечи. Потом, спустя минуту сказал: — Сегодня встретил майора Смита, он вернулся с верховьев, из Батон-Руж. Так вот этот майор Смит подчеркнуто не заметил, что я протягиваю ему руку. Ну как же, выпускник Вест-Пойнта! А полковник Морган Мортон — просто отец родной, так заботится о моей карьере! Сказал, что я могу отказаться командовать черными, что никто меня не неволит. Сказал, что я благородный джентльмен и что Бэнкс поймет меня. Говорят, он богач, этот Мортон, ворочает большими делами в Нью-Йорке, спекулирует или что-то в этом роде. Никогда его не любил. Но как бы там ни было, на обед больше они нас не пригласят, хотя жена его и твоя старинная приятельница. Я был с ним короток. Сказал, что не так уж интересуюсь карьерой и хотел бы слыть не столько джентльменом, сколько порядочным человеком. Слава богу, в разговоре с ним я мог опираться на факт, мог рассказать ему, как отказался от командования батальоном, чтобы никто не сумел упрекнуть меня, что я онегритосился — да, так они это называют, — с целью получить повышение.

Казалось, Тобайес на минуту погрузился в тяжкое раздумье над собственными словами, потом рывком встал.

— Это ужасно, — сказал он. — Стараешься сохранить веру, жить во имя некой цели… — Помолчав, он продолжал с запальчивостью, похожей уже на ярость: — Ну почему я не могу сейчас сказать об этом прямо? Почему стесняюсь это сказать? — И как бы уточняя свою мысль: — Стараешься следовать идее — вот что я имею в виду. Жить по совести, по правде — да, можно употребить и такое слово. Хочется верить, что правда торжествует, но всякий день происходит что-нибудь вроде сегодняшнего, и это смущает, повергает в смятение, ты теряешься в этой сумятице и, чтобы обрести твердую почву под ногами, стараешься объяснить свою позицию. И это-то самое ужасное. Чувствуешь себя каким-то фарисеем…

— Сядь, милый, — шепнула я.

Но он все говорил:

— И ужаснее всего не то, что надо объяснять свою позицию людям, а то, что приходится объяснять ее себе самому.

Я потянула его вниз, и он опустился рядом со мной.

— Нет, — сказал он опять. — Дело не в этом. Самое ужасное, что чувствуешь себя в одиночестве, оторванным от всего мира.

— Милый, милый… — шептала я. Шептала в ту даль, где он витал, желая его утешить и в то же время ревнуя к тому, что в силах увлечь его в эту даль, — о да, я ревновала его к правде, его правде.

Я начала тихонько гладить его по лицу, потом обвила его плечи и примостилась, приникла к нему. Закрыв глаза, я сохраняла в сознании его образ и, лаская его, настоящего, во мраке, плотно сомкнув веки, пыталась удержать возле себя этот образ, стремилась к этой сияющей прекрасной белизне, как светлым облаком овевавшей душу.

Сознаюсь, это было похоже на соблазнение, но, как ни странно, соблазняла я не только Тобайеса Сиерса, чтобы, соблазнив, развеять его тоску. Мне необходимо было, вызвав в душе его светлый образ, преодолеть этим собственный холод и отчаяние.

Да, ибо в том, что делали мы тогда в непривычном для нас месте, были холод и отчаяние с примесью даже какой-то злобы. Я крепко вцеплялась в него, и одна из его пуговиц, как нож, врезалась мне в тело, прямо в правую грудь. Но я не отодвигалась, я лелеяла эту боль, словно в ней одной было искупление испытанной мною плотской радости.

Позже, когда мы приводили в порядок себя и одежду, он избегал смотреть мне в глаза. Я тоже прятала взгляд. Потом я притворилась, что целиком занята расстановкой книг на полке, Тобайес же оставался сидеть там, где сидел, на кушетке, опершись локтями о колени и свесив кисти рук.

Потом он вдруг поднялся.

— Уж лучше пусть эти проклятые негритосы воюют, — сказал он.

Он так и сказал: негритосы .