Роберт Уоррен - Воинство ангелов

— Ты хочешь сказать, во имя свободы?

— Да, именно это я хочу сказать, и что в Виргинии генерал Батлер укрывал у себя беглых рабов, в то время как другие командиры отправляли их назад к их хозяевам и…

— Но здесь, — сказала я, в Луизиане, генерал Батлер заковывал беглых рабов в кандалы и отправлял их обратно.

— Он только лишь генерал. Он не отвечает за политику мистера Линкольна, а если мистер Линкольн не понимает, что единственным нашим оправданием было бы принести сюда свободу, то все, что нам остается, это жечь, убивать и творить расправу, не обращая внимания ни на стоны раненых, ни на…

— Перестань! — вскричала я. — Перестань! Я не могу больше это слушать!

— Прости, — сказал он, ища мою руку. И продолжал: — Но как же нелегко среди всей этой сумятицы и бучи помнить, что дух являет себя через материю, что даже самая гнусная реальность есть частица того, что мистер Эмерсон называет чудом вечно животворящего духа, но что при этом материя нередко сохраняет нечто от тусклой и косной своей природы, что история есть движение материи, в которой читается великий замысел Всемирной Души, но материя неуступчива и тоже берет свое, что слабый и несовершенный человек призван нести в себе и осуществлять идею Совершенства, что…

— Это ты о том, что генерал Батлер действительно делал то, в чем его обвиняют? — вмешалась я.

Если во время своего монолога Тобайес, хоть и держал меня за руку, но не глядел на меня, то тут он резко повернулся ко мне и вперил в меня взгляд. Внезапно рука его стала жесткой, он встал и, отвернув от меня свои благородные точеные черты, покинул комнату.

Неприятная эта сцена продолжала саднить где-то у меня внутри, и когда через час Тобайес вернулся — очень спокойный, молчаливый и весь мокрый от зимней измороси и речного тумана, осевшего на мундире, и молча поцеловал меня, я чувствовала себя очень скверно. Но я сказала себе, что все это лишь нервы, а нервничаю я из-за возможной отправки Тобайеса на настоящий театр военных действий. И я стала поглаживать пальцами жесткие влажные волосы и милый его узкий затылок, то место возле самого изгиба, где начиналась выпуклость головы.

Генерал Батлер оставил нас. Он сказал прощальную речь о том, что старался проявлять милосердие и не палил из пушек по повстанцам, как это делали недавно критиканы-британцы, расстреливая сипаев, и что он с покорностью принимает свою судьбу, хотя и делал что мог. Сказав это, генерал отбыл — отплыл, чтобы оказаться в окружении и быть отрезанным на полуострове в Каролине силами противника, чуть ли не вдвое уступавшими его собственным, чтобы потом в качестве героя попасть в Конгресс и провести остаток дней своих в борьбе за пост губернатора Массачусетса.

Генерал Батлер предлагал Тобайесу ехать с ним в качестве офицера его штаба, но Тобайес эту честь отклонил. Думаю, что отказ его от столь лестного предложения был вызван в некоторой степени той нашей странной почти ссорой относительно генерала Батлера. Думаю, что и сам он не очень-то понимал причину своего отказа и сделал это как жест доброй воли, желая доказать мне, что любит меня. Он и любил меня, в этом я была уверена, любил той любовью, которая стала его судьбой.

Так наша судьба велела нам продолжать житье-бытье в Новом Орлеане, куда теперь прибыл генерал Бэнкс. «Сменили зверя на танцмейстера», — говорили в городе, потому что Бэнкс был само очарование. Бэнкс устраивал балы для местной знати, Бэнкс освобождал из тюрем заключенных, брошенных туда по приказу Батлера, Бэнкс ублажал и улещал всех, и двум командирам были даже отменены наказания, чтобы дать им возможность жениться на местных богатых наследницах, потому что у юнионистов, получивших хлопок в приданое, он не конфисковывался.

Но в конце концов все же запахло порохом, и Тобайесу предстояло тоже нюхнуть его и даже больше, чем нюхнуть. Положенное он получил в конце мая шестьдесят третьего года, когда после долгого карабканья через завалы, продирания сквозь хитрые засеки под градом рвущейся вокруг картечи и одоления смертельно опасной открытой равнины пришлось ползти через заросли ежевики, чтобы ринуться наконец на батареи Порт-Хадсона, когда еще издали, за мирной зеленью лугов, взору предстали черные жерла орудий, то и дело изрыгающих дымное пламя. О, я так ясно представляла себе все это, что замирало сердце.

Они шли в атаку шесть раз, говорил Тобайес. Подходили почти к самым пушкам, а потом в беспорядке отступали. Перестраивались и снова бросались вперед, стараясь не замечать падающих наземь товарищей.