Роберт Уоррен - Воинство ангелов

И внезапно меня пронзило ясное понимание. Я была уверена, что разгадала происходившее в душе Сета Партона. Он думал о том, что перед ним женщина, в чьей постели и, возможно, на чьих руках скончался мой отец. Кипя от негодования, он вновь и вновь примерял к себе, переживал этот захватывающий момент, пограничный момент жизни и смерти. Вот он раздевается, ложится обнаженный в постель, опять и опять — мягкая постель, уютный абажур, белая грудь — и ужас, чернота, мрак.

Содрогаясь в холодном ознобе, я зажмурилась, представив себе Сета Партона на этой белой груди — нет, то был мой отец, это он умирал, и мисс Айдел победно улыбалась тогда. Я увидела эту картину и затрепетала от ненависти, как сухой листок на ветру.

Я открыла глаза и, чтобы успокоиться, стала смотреть в лицо Тобайеса, разглядывать эти прекрасные, благородные ясные черты. Мне казалось, что надо только глядеть на него, и все будет хорошо. И это не было лишь моим воображением: мне стоило поглядеть ему в глаза, и все мои смутные тревоги уступали место биению радости, напряженному ожиданию этой радости. Кровь быстро бежала по жилам, и я чувствовала ее ток где-то в кистях рук. Словно и кровь свою я готова была принести в жертву.

Это любовь , думала я.

Это любовь , думала я, стоя посреди номера в отеле «Сент-Чарльз», куда Тобайес привел меня после празднования.

Я стояла посередине, все еще прижимая к груди цветы. В руках у меня были бледные розы. Тобайес поцеловал меня в лоб, и я опять подумала: Это любовь.

Он отвернулся словно невзначай, потом подошел к окну и задернул шторы, загораживая номер от яркого послеполуденного света. В комнате воцарился сумрак, и лишь одна полоска света падала от окна, там, где шторы неплотно прилегали друг к другу и золотистые пылинки плясали в солнечном луче.

Не замечая меня, он отошел от окна к стулу.

Тщательно, как и все, что он делал, он расстегнул каждую из ярких медных пуговиц на своем синем мундире. Повесил мундир на спинку стула. Поправил золотую эполету. Потом так же тщательно он разделся. Аккуратно положил на место одежду. Поставил ровно возле стула, один подле другого, начищенные сапоги.

Я затаила дыхание, и в тишине было слышно, как он дышит. Потом, повернувшись, он сделал ко мне несколько шагов. Раздетый, он казался прекрасной статуей. Он был похож на статую греческого атлета, каждый мускул которого сильно и верно передан в мраморе, потому что кожа его выглядела белой и очень гладкой в обрамлении аккуратных черных завитков. И эта сильная, узкобедрая, прекрасная, как статуя, фигура в сумраке двигалась ко мне, белыми ногами по красному ковру: он с улыбкой приближался ко мне.

Каждое утро я пробуждалась с ожиданием радости, а если и находила на сердце тень печали, то она казалась лишь тенью войны, грустным предчувствием, что в любую минуту Тобайеса могут отправить на театр военных действий, куда-нибудь в Техас, Виргинию, в верховья. Когда в декабре, месяц с небольшим после моей свадьбы, с поста своего был снят генерал Батлер, поползли слухи, что вашингтонские власти предприняли это из-за жалобы адмирала Фаррагута на коррупцию в подведомственной генералу администрации и вялость его командования; говорили, что теперь дела пойдут живее, мы двинемся в верховья, к Порт-Хадсону и Виксбергу, где нам обеспечена победа. Но по слабости своей и по своему эгоизму я не чувствовала радости от этой перспективы.

— Что, теперь, когда сняли генерала Батлера, начнется кампания? — спросила я Тобайеса.

Он сказал, что ему это неизвестно.

— Может быть, его не из-за этого сняли, — сказала я, не из-за того, что он плохо воюет, а из-за прочих его дел, всех этих спекуляций с хлопком и поставками противнику, из-за всякого такого.

Я увидела, как внезапно посуровело лицо Тобайеса — такое выражение оно принимало всегда, когда кто-нибудь начинал при нем пересказывать сплетни о Батлере.

— Правды мы все равно не знаем, — сказал сейчас Тобайес, отводя от меня глаза.

— Но люди говорят… — начала я.

— Не желаю слушать, что говорят люди! — воскликнул он.

— Ну да, он твой командир, — сказала я, — и ты считаешь, что твой долг быть ему верным. Даже если что-то и видишь.

— Ничего я не вижу! — отрезал он с чувством, весьма похожим на гнев, во всяком случае для него, насколько я могла наблюдать, это было максимальным приближением к гневу. — А если что-то и есть, какая-то доля правды, то и тогда следует помнить все, что он совершил во имя нашего дела и…