Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Он уронил монету в мешочек, металл зазвенел, ударившись о металл. Хэмиш затянул тесемки мешочка.

— Бери, — сказал он и сунул мешочек мне в руки. — Там не бог весть сколько, но на первое время тебе хватит. — Он покосился на мешочек в моих руках. — Там и правда немного, — задумчиво сказал он. — Даже не знаю, зачем я это сохранил. Видишь ли, — продолжал он, — ведь все, что я имел, я отдал Конфедерации. Да, я сделал это. Уж не знаю, к добру ли, но я так поступил. Что-то подтолкнуло меня так сделать. Я все отдал, кроме этого. — Пауза, во время которой он мерил взглядом мешочек у меня в руках. — Не очень-то разумно придержать для себя лишь это, — заметил он, тряхнув головой. — И почему я только не оставил себе побольше, чтоб толк какой-то был! Или уж совсем ничего. А так — пустяк один…

Он задумался, хмуро поглядывая на мешочек.

— Смешно, — сказал он. — Я всегда считал, что если делаю что-то, так до конца, на полную катушку. Я жил среди грубых, жестоких людей, а там правило простое: если не хочешь, чтобы тело твое валялось в джунглях или плавало в заливе лицом вверх, не останавливайся на полпути. А вот тут, — он мотнул головой в сторону мешочка, — я как раз на полпути остановился.

Потом он сказал:

— Тут я вроде как оставил себе кусочек про запас. На всякий случай.

А потом:

— Случай такой всегда может быть, даже когда на тебя нацелены пушки. Даже если получил пулю в живот, и то еще не все потеряно.

И еще:

— Да, и тогда тоже.

Потом:

— Эта штуковина — золото это… Забери его из моего дома. У меня как камень с души свалится, что его здесь не будет.

Внезапно он вскинул голову.

— Послушай, — сказал он, неожиданно переходя на деловой тон. — Ты вот что сделаешь. Запакуешь маленький сундучок. Его понесет Джимми. Ты отправишься в «Сент-Чарльз» или «Сент-Луис», снимешь там номер. Скажешь, что ты из Теннесси или еще откуда-нибудь, что твой брат сражался при Шилохе и ты получила известие, что он ранен и отправлен сюда. А утром снимешь где-нибудь комнату. Тебе придется выждать, пока все утихомирится, прежде чем ехать на Север. Молоденькой девушке не к лицу прорываться через заграждения и патрули — свои или неприятельские одинаково, — а если ты останешься в отеле, деньги твои растают, как снежный ком под августовским солнцем. Ясно?

Я кивнула.

— Утром я пошлю в отель Джимми с другими твоими вещами.

Я опять кивнула.

— А теперь иди.

Поднявшись, я стояла, держа в руках мешочек. Я ничего не чувствовала. Я знала, что должна испытывать некие чувства, но не знала какие. Просто пока я стояла так, кусок моей жизни отлетал прочь, как листок, гонимый ветром, а я ничего не чувствовала.

— Иди, — сказал он. — Уходи!

Я медленно направилась к двери.

Я уже коснулась дверной ручки, когда он вновь заговорил.

— Слушай, — сказал он глухим, скрипучим, сдавленным голосом, — куда бы тебя ни бросило, что бы ты ни делала, я не желаю об этом знать. Поняла? Не желаю знать, где ты и что ты!

Но еще в холле чувства мои возвратились. Неужели это всё и не осталось ничего, что можно было бы взять с собой? Разве не было между нами нежности, разве не нисходило на меня в темноте умиротворяющее и уютное сознание защищенности? В душе промелькнула даже отчаянная мысль, что это как смерть — уходишь и ничего не можешь взять с собой.

Но тут я ощутила в руке замшевый мешочек. Что ж, по крайней мере это я могу унести отсюда, с горечью подумала я.

Позже, уже наверху, в зале, я наткнулась на Долли. Я хотела пройти мимо, но она, протянув руку, поймала меня за рукав со словами:

— Слышь, Джимми сказал мне все.

— Что все ? — поинтересовалась я.

— Ну, о старике Бонде! — сказала она. — Что он прогоняет тебя.

— Да, — раздраженно ответила я, желая, чтобы она отцепилась от меня и моего рукава.

— Ты вольной будешь, да? — спросила она.

— Наверное, — сказала я.

Она очень пристально вглядывалась в меня, щурясь в полумраке зала.

— А я? — вдруг спросила она напряженным голосом. — Как думаешь, тоже вольной буду?

— Не знаю, — сказала я и, вырвавшись, хотела уйти.

Но она догнала меня и, схватив за руку, быстро заговорила:

— Ты теперь на свободе, вольной будешь, а все ж не забывай старушку Долли. Ведь я что… Я ж разве хотела чего плохого?.. Ведь я ничего… Ни против тебя, ни против кого другого… Я хочу, чтоб ты полюбила меня!

И выпалив это, она вдруг залилась слезами — круглые глаза глядели на меня жалобно, с мольбой, а слезы все текли и текли по ее щекам.