Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Он глянул на меня сверху вниз, и его глаза как-то странно блеснули в сумраке комнаты.

— Ладно, хватит разговоров и забудь все, — сказал он.

И он сделал шаг ко мне. Я знала, что за этим последует.

— Забудь и баста. — С этими словами он сделал еще шаг.

Я знала все, что будет, и поэтому сказала:

— Не надо.

Но он уже обнял меня. Он уронил на пол трость. Я слышала стук. И вот он уже со мной на кушетке.

— Не надо, не надо, не надо, пожалуйста, — твердила я, но все напрасно. Я была буквально в ужасе от того, что он делал, от всей этой растрепанности, растерзанности, от этого срывания одежд и выкручивания рук.

А потом я выкрикнула:

— О я знаю, знаю! Вы просто хотите превратить меня в негритоску — вот чего вам надо, — чтобы я была как те ваши негры в Африке, вам надо замарать меня!

Даже выговорив это, я еще несколько мгновений продолжала бороться. Видимо, он не разомкнул рук, уже ни к чему меня не принуждая. А потом он поглядел на меня странным взглядом, словно я ударила его, ударила беззащитного человека.

Потом я поняла, что силы его неожиданно иссякли. А лицо вдруг стало лицом старика. Чудно было наблюдать, как это лицо, щекастое, с тяжелой челюстью, полнокровное и румяное, лицо человека в последнем всплеске деятельной жизни, вдруг на глазах твоих непоправимо старится. Как будто лет двадцать прошли или проходят перед тобой, спрессованные в одно мгновение.

Его руки поникли. Он глядел на меня, словно впервые видел. Потом поднял левую руку и, не говоря ни слова, махнул ею в жесте осуждающе-презрительном — легкое движение предплечья, говорящее «уйди», но без слов, которые ему, видимо, было трудно выговорить.

А потом он все-таки произнес хрипло, почти шепотом:

— Уходи.

Я тихо, чуть ли не на цыпочках вышла. Поднявшись к себе наверх, я вышла на балкон и стала смотреть на город. Солнце клонилось к закату. Я чувствовала великое спокойствие, умиротворенность и усталость. Потом увидев свое порванное и смятое платье, машинально попыталась привести себя в порядок.

Так я и стояла, глядя, как свет постепенно меркнет. Вдали над ратушей был виден флаг, тот самый, что подняли завоеватели после бессмысленного и тщеславного поступка Мамфорда. В сумерках флаг был как тряпка.

Позже за мной прислали не кого-нибудь, а Долли.

— Сказали, пусть спустится, — возвестила она.

— Спасибо, — поблагодарила я. Да, теперь бояться было нечего. Если только собственного своего безразличия.

— Теперь недолго уж осталось, — сказала Долли, — недолго им распоряжаться: поди сюда, поди туда… Хватит, набегалась! Теперь буду в гостиной сидеть и качаться в качалке и веером из страусовых перьев обмахиваться! Не хуже иных прочих, ей-богу!

Я ничего не ответила.

— И тебе тоже, — сказала она, — недолго старика в постели терпеть осталось!

И поглядела на меня так, словно прочла мои мысли.

— Вот солдаты ихние — дело другое, — продолжала Долли. — Солдаты ведь пришли, знаешь? И принесли свободу. Будешь прямо-таки купаться в ней — хоть купайся, хоть обливайся, как по́том в знойный денек. — Осекшись, она склонила голову к плечу и заглянула мне в глаза. — Солдаты, — сказала она, — неужто не видела? Бравые, такие молодцы…

— Заткнись ты! — бросила я, выбегая из комнаты.

Вернувшись в кабинет, я застала Хэмиша стоящим посреди комнаты. Он указал мне на стул, а потом сухо и безлико объявил:

— Мэнти, настало время тебе уйти.

Я шевельнулась на стуле, и он поднял руку, как бы желая не дать мне сказать. Но слов у меня не было, а невольное движение на стуле было лишь безмолвным возгласом тела. А, вот оно! Я этого не произнесла, я лишь твердо это знала.

Тяжелой походкой он прошел к большому столу в стиле ампир с бронзовыми гирляндами и завитками, порывшись в карманах, вытащил ключ и отпер ящик. Он вынул оттуда металлическую шкатулку, открыл замок и извлек из шкатулки конверт из грубой оберточной бумаги. Подойдя, он передал мне конверт.

— Вот документы, — сказал он и сухо добавил: — Думаю, скоро они тебе вообще не понадобятся.

Я сидела, держа в руке конверт.

Он сказал:

— Ах, я и забыл! — и вернулся к столу. Из той же металлической шкатулки он вынул мешочек — замшевый мешочек. Подошел ко мне, остановился.

Из мешочка он вытащил монету. Он держал ее двумя пальцами — большим и указательным.

— Гляди, — потребовал он, — это золото. — Потом добавил: — Гляди хорошенько, потому что кто бы ни выиграл войну и кто бы ни проиграл ее, эта вещь останется неизменной — она и только она. Единственная благословенная и Богом проклятая вещь, все та же с сотворения мира…