Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Порывшись в сундучке, я извлекла оттуда мои бумаги — вольную, которую Хэмиш Бонд выправил мне очень давно, до нашего с ним приезда в Пуант-дю-Лу. Бумаги были в грубом конверте из оберточной бумаги, том самом, который Хэмиш Бонд сунул мне в руки, собираясь сойти с «Красавицы Цинциннати», на причале неподалеку от Пуант-дю-Лу. В памятный первый вечер в Пуант-дю-Лу я положила этот конверт на столик в зале. Больше я его не видела до того майского утра, примерно неделю спустя после падения Нового Орлеана, когда я уходила от Хэмиша Бонда. Тогда он и дал мне его опять.

Сейчас я стала читать бумаги. Там указывалось мое имя и фамилия, звание и происхождение и говорилось, что отныне я отпущена на свободу.

Свободу от чего? И зачем?

Лежа на выцветшем ситцевом покрывале, я чувствовала, что вот-вот заплачу. Я испытывала дикое желание вскочить и броситься на поиски Хэмиша Бонда. Он подхватил бы меня своей железной рукой и был бы ласков со мной.

Ночью 23 апреля 1862 года Фаррагут захватил форты, а на следующую ночь были волнения и пожар, и Хэмиш Бонд лежал со мной рядом, глядя на огненные блики на потолке, и предавался воспоминаниям об ужасных событиях давнего прошлого и, словно ощутив прежнюю ярость, вдруг набросился на меня так грубо, что я обомлела.

А потом он нырнул в забытье, как ныряют в темную водную пучину или бросаются в пропасть. Его дыхание было тяжело, вдохи и выдохи время от времени сопровождались хриплыми стонами и похрапыванием.

Все еще дрожа непонятно от чего — от холода? от страха? — я поднялась, кое-как накинула халат и вышла из комнаты. Я как потерянная бродила по дому, молча трогая то одно, то другое, словно черпая силу в привычности окружающих вещей. Иногда я замирала, застыв посреди комнаты. Но было тихо, лишь издали слабо доносились последние всплески подавленного бунта, приглушенные рассветным дождем.

По дому растекался серый и влажный утренний сумрак. Я прикорнула наконец в большом кресле в самой темной из комнат, в кабинете, где ставни были плотно закрыты и где могла меня укрыть рассеивающаяся ночная тьма. В темноте лишь тускло поблескивал корабельный компас и зловеще мерцали развешанные по стенам кривые сабли и ятаганы. В ставни мерно барабанил дождь.

Во многих домах сейчас, думала я, люди вот так же съежившись встречают рассвет — измученные бессонницей, удрученные, в немом, невыплаканном горе; уязвленные в своей гордости, они ждут тусклого рассвета, ждут, когда на реке появятся черные силуэты кораблей. Корабли пойдут, и люди, до этой минуты свободные, свободу эту утратят. Но не о страданиях и горе этих людей я сейчас думала, а о собственном моем горе, о моем смятении, потерянности и страхе, несмотря на то, что корабли, шедшие по реке в этот дождливый рассветный час, двигались, чтобы принести мне свободу.

Проснулась я, когда утро уже было в разгаре. Проснулась все в том же кресле.

Передо мной стояла Мишель, и я заметила, что укрыта шалью. Я поблагодарила ее.

Она пожала плечами.

— Не за что благодарить. Не я тебя здесь увидела.

И пока я трогала, ощупывала шаль, она уже ушла, прикрыв за собой дверь. Я не знала, как отнестись к тому, что это, оказывается, Хэмиш Бонд, который несомненно искал и выслеживал меня, вошел в кабинет и укрыл меня шалью. С закрытыми глазами я воображала себе Хэмиша Бонда, который стоит надо мной и смотрит на меня спящую.

Но это был не Хэмиш Бонд. Это был Алек Хинкс. Потому что Алек Хинкс — его настоящее имя.

И тут я поняла, что меня разбудило. Это была канонада, откуда-то неподалеку.

— Мишель! — крикнула я, кидаясь к двери.

Она спешила ко мне через холл.

— Не бойся, — сказала она, сжимая мне руки.

— Что это? — испуганно спросила я.

— Это в Шалмете, — ответила Мишель. — Они пришли, и в крепости стреляют пушки.

Вскоре пальба прекратилась.

Мишель оказалась права, и последующие рассказы подтвердили это. Земляные укрепления Шалмета, выстроенные так, чтобы загородить подступы к городу со стороны реки и болот, укрепления, где некогда, в другой войне, были наголову разбиты красномундирники Пакенхема, сейчас оказались бессильны против судовых орудий Фаррагута. Когда, выйдя из-за мыса, корабли Фаррагута оказались в полумиле от крепости и в пределах боевой дальности наших орудий, тридцатикалиберные пушки Шалмета, поддержанные выстроенной в боевом порядке пехотой, открыли огонь. Но корабли двигались вперед медленно и неуклонно, и лишь потом, словно нехотя, дали первый залп. Перестрелка продолжалась, пока в крепости не кончились боеприпасы. Конфедератские полки прикрытия рассеялись в направлении Лафурша, а длинная вереница судов, чей ход, казалось, вовсе и не замедлился, продолжала свой путь.