Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Парнишки тоже окаменели или же, что вероятнее, реакцию их, и без того небыструю, замедлила утренняя порция рома. Во всяком случае, они стояли передо мной как вкопанные, неуклюжие и расхристанные, в криво сидевших на них мундирах, вылупив на меня глаза — голубые и слегка помутневшие. Переведя дух, я пришла в себя и отступила, сойдя с banquette и слегка придерживая кринолин, чтобы солдаты могли пройти.

Парнишки пробурчали что-то невнятно-учтивое, а один из них, вяло заигрывая со мной, даже улыбнулся улыбкой, сильно обнажавшей зубы и десны. Я тоже улыбнулась, уверенная, что на этом столкновение наше окончилось.

Но я ошиблась.

Бледное лицо похожего на приказчика капрала вновь возникло передо мной, и в меня уперся, метя мне в лицо, как пистолет, его бледный палец, дрожащий в праведном гневе школьного учителя-педанта. Бледные губы, тоже подрагивая, произнесли:

— Я солдат Соединенных Штатов Америки, и вы меня оскорбили!

Думаю, у меня слегка отвисла челюсть. Я онемела.

Мой обвинитель бросился за поддержкой к товарищам:

— Вы же видели, — запальчиво принялся он объяснять, — как она нас оскорбила!

Парнишки поглядели на него, на меня, потом переглянулись.

— Вот тупицы! — раздраженно воскликнул капрал. — Неужели вам не ясно, что она вас оскорбила!

Но парнишки лишь улыбнулись, криво и застенчиво, совсем потерявшись под плетью его резкого голоса.

— Ничего я такого не видел, — выговорил наконец один из них, переминаясь с ноги на ногу.

Обвинитель задохнулся от возмущения, но сделал еще одну попытку воззвать к их разуму.

— Она сошла с тротуара, — пояснил он, — разве не так?

Те закивали.

— Ну вот, — сказал капрал, словно выдвигая в споре веский аргумент.

Но один из парнишек-фермеров к этому времени все же успел оценить ситуацию.

— Может, она просто пройти хотела, — заметил он.

Для бледного капрала это оказалось слишком. Я подумала, что ему дурно. Но взяв себя в руки, он продолжал отстаивать свою правоту.

— Послушайте, — сказал он, — мы в Новом Орлеане, верно?

Солдаты кивнули.

— Если эта… если она, — с гримасой отвращения он дернул подбородком в мою сторону, — если она здесь живет, значит, она местная, так или не так? Она бунтовщица и бунтует против Союза, а если она бунтует против Союза, значит, она владеет неграми и воображает себя знатной дамой, а если она воображает себя знатной дамой, значит, считает вас отребьем, ничтожными янки! Дама не будет сходить с тротуара просто так перед всяким, нет, не будет! Неужели вы не понимаете? Не понимаете, да?

И не давая им времени осмыслить услышанное, он продолжал:

— А если она сошла с тротуара перед вами, значит, она считает, что вы отребье, и не хочет пачкаться об вас. И об меня она тоже боится испачкаться!

И напрочь забыв о своих спутниках, он принялся тыкать пальцем мне в лицо. Он тряс этим пальцем, крича:

— Да! Ты, ты! Ты думаешь, что я ничтожество, что я отребье!

Я попыталась что-то сказать. На самом деле сказать можно было многое. Дикая нелепость этой сцены начала постепенно доходить до моего сознания. Если б этот кретин только знал, кто я такая! Рабыня, совсем недавно получившая драгоценную вольную, девчонка-негритоска, выторгованная Хэмишем Бондом, дитя, зачатое во грехе, долго-долго шедшее к свободе!

Наверное, видно было, как я с трудом удерживаюсь от смеха.

— Так ты еще смеешься надо мной! — взвизгнул он. — Ладно! Я проучу тебя, б… ты этакая!

Он схватил меня за левую руку.

Я дала ему пощечину. Увесистую, звонкую пощечину — влепила прямо по щеке, ударила, удовлетворенно хмыкнув вместе с ударом. Удар был такой силы, что, когда я отняла руку, на бледной щеке его осталось розовое пятно. Мне стало весело, хотелось захихикать ему в лицо. Напряжение ослабло, странная оцепенелость, длившаяся сколько? — не минуты или часы, а годы — сменилась ощущением легкости, словно спало заклятье.

Я сказала, что мне стало весело, но в то же время я понимала всю серьезность происходившего.

Серьезность нарастала, грозя перейти в нечто ужасное. Он схватил теперь меня за обе руки и заявил, что я арестована. Сказал, что я проститутка и дерзкая бунтовщица. Он тряс меня, и мне было больно. И тут я услышала этот голос.

Голос скомандовал:

— Капрал, смирно!

Но капрал по-прежнему не отпускал меня.

И опять этот голос — чудесный, звонкий, сильный и чистый, как звук трубы, прекрасный голос:

— Отпустите женщину, капрал! Отпустите немедленно, если не хотите попасть под трибунал!