Роман Солнцев - Золотое дно

— Все книги прочитала — и ушла, — объяснила Таня, глядя в пол. — Да и было их — шесть тысяч всего. Ты мне про Цицерона расскажешь? Помнишь, обещал?

— Цицерон? — наморщил лоб Хрустов. — Ты и над ним смеешься?

— Да что ты!

— Жизнь у него, Таня, была тоже несладкая. С императором ссорился…

«Он гордый, это хорошо, — тем временем размышляла Таня, снова увидев показавшиеся из-под кровати его шерстяные драные носки. — Золотаюшка мой…»

— Знаешь, это судьба — среди толпы в пять миллиардов встретились два странных существа. Ну не дура я — поехала?!

Хрустов смотрел на нее, теребя бородку. Девушка ему снова начинала нравиться. Это же всегда видно. Таня смело продолжила:

— Ты страдал… и я страдала… — Нет, кажется, сморозила-таки глупость… Хрустов усмехнулся и стал обуваться, что-то бормоча. — Ты чего бормочешь? Дай я тебя поцелую! Ой, как губы твои прыгают! Как бабочки. Ты поспи… тебе надо поспать… А потом обедать сходим.

Она сама удивилась своей уверенности и спокойному тону. Левка подчинился, снова скинул на пол разбитые керзаки и лег. Таня подула ему в ухо и погладила по голове, и он уснул. Таня не могла обмануться — он в самом деле спал. «Что же, Левушка всю ночь работал… а ты дрыхла в чужой постели. Господи, что же это было?! И что будет?!» Она пристально разглядывала спящего, совершенно ей чужого парня. «Он — моя судьба? Надо как-то привыкнуть. А если будут трудности — потерпеть, все наладится».

У Хрустова гладкие пунцовые губы, как у ребенка. Нос с шишечкой. Брови гладкие, почти женские, и тяжелые, в ссадинах и пятнах грязи кисти рук. «Мальчишка еще!» Тогда, три года назад, он показался ей умудренным опытом мужчиной, а сейчас видела — парень старше ее на два-три года, разве это много? Самый раз, чтобы уметь влиять на мужчину. Надо будет почитать Толстого — у него есть о любви и о семье.

Таня сняла с вешалки меховую куртку Хрустова — одна пуговица болтается на длинной нитке, а другой и вовсе нет. Таня достала из чемодана нитку с иголкой, пришила пуговицу. И выронила из кармана куртки тарахтящий коробок спичек. Хрустов зашевелился, открыл глаза — испуганно воззрился на Таню. «Наверное, что-нибудь дурное приснилось, — улыбнулась ему гостья, откусывая зубами нитку. — Мне вот иногда снятся быки с плетнями на рогах».

Она подняла в углу веник и стала подметать пол, брызгая из чайника. Хрустову, видно, не спалось — он медленно сел.

— Ты чего это?

— Чтоб чисто. Как же жить-то тут?.. — отвечала Таня, собирая сор возле двери. — Вот нашла я, Левушка, выключатель… Сейчас поставим — разве можно голыми руками соединять?!

Она мельком оглянулась на Хрустова и оторопела — он шел к ней, и глаза у него были синие и злые. Он резко отобрал у нее веник, швырнул под кровать, вскинул руки.

— Можно! Мы привыкшие! Голыми! Нам это запросто!

Она ничего не понимала.

— Вот! — кричал он, показывая, как можно включать свет — двумя пальцами сводя проволочки на стене. — В-вот!.. — Его ударило, он еще больше рассвирепел или притворялся, что сердит. — Черт знает что! Ничего тут не трогай! Ни соринки на полу! Ни окурка!.. Мы в шахматы ими играем! Все перепутала!

Таня понурилась.

— Ты… ты почему кричишь на меня?..

— Я?! — буркнул Хрустов, нервно зажигая спичку и прикуривая, несмотря на то, что в комнате и так невозможно дышать — пахнет окурками. — Кто на тебя кричит? Ты сама на себя кричишь!.. Где моя авторучка? Уже унесла в ателье для починки? Заменить красные чернила на синие? Ишь, вы какие!.. Сразу!.. Уж и пуговицу пришили!..

Таня ничего не понимала. «Он не любит меня! Он меня не любит! Он зачем на меня кричит? Что я не так сделала? Я что, ему на шею вешаюсь? Он же сам меня позвал?..»

Хрустову, видимо, было совестно, тяжело, он отшвырнул сапоги подальше, грохнулся снова вниз лицом на койку и затих. Таня стояла, прислонясь к двери. В ее спину уткнулся, как кирпич, почти полный, забытый обитателями комнаты настенный календарь этого года.

— Ну ладно… — пробурчал Хрустов. — Иди сюда. Кам хиа! Слышишь? Кому говорю?!

— Слышу, — пролепетала девушка и присела рядом на кровать.

Хрустов, не глядя на нее, протянул руку, обнял, привлек к себе. Одетая в шубу Таня сбросила сапожки и, дрожа от холода, тихо прилегла рядом. Желтый луч солнца, наконец, попал в окно и загорелся на руке Тани, засветился золотым пушком внутри рукава.

Но не суждено им было насладиться одиночеством и тишиной.

С грохотом открылась дверь — на пороге появился лохматый парень. Его пытались удержать товарищи, те самые — с гитарой и фотоаппаратом, но он ворвался.