Роман Солнцев - Золотое дно

«Красивые места… но что меня ждет? Ой, дура!!!» Готовая снова заплакать, Таня выглянула в коридор — ей почудились звуки гитары. В конце коридора, у торцового окна, на кровати отдыхали «валетом» два парня, у одного в руках гитара, а на полу сидит третий, с фотоаппаратами на груди и в руках. Третий говорит негромко:

— Почему так мало едет к вам девчонок? Надо бить в колокол! Я лично займусь колоколом!

— Займись, — сказал один из лежащих. — Эх, спой, Серега! И ночью нет сна, и днем. Спой щипковую!

— Медведей сибирских боятся? — продолжал приезжий журналист. — Подумаешь — медведи! Беречь их надо, а не бояться! Я вон читал — всех их надо беречь! Змей, тигров, крокодилов, волков… Нет, нет, я гряну на всю Россию! Пусть едут!..

Серега, тренькая струнами, пел:

— Девчоночки моей отчизны, да что же вы, да где же вы? Какие любят вас мужчины? Среди какой ведут травы?..

«Нет, здесь я не пропаду, — немного осмелела Таня и еще шире открыла дверь, — и вовсе они не страшные. Одни — а не матерятся. Наверное, романтики».

Беловолосый парень перевернулся с боку на бок на провисшей койке и заметил Таню во тьме коридора, наполовину спрятавшуюся за дверью. Он что-то сказал — и все парни оглянулись. Таня медленно прикрыла дверь, заперла на крючок, постояла с пылающим лицом. Потом села возле Хрустова на табуретку, здесь ей было менее страшно. Он, конечно, не спал, что-то, видимо, говорил самому себе — желваки на скулах и даже уши двигались.

— Говорун мой… золотаюшка… — прошептала Таня. — Устал.

Он не ответил.

— Ты где работаешь? Интересно? — Он молчал. — Ты хочешь чего-то необыкновенного? Я тебя понимаю… Как в стихах. «Небо было необыкновенным». Помнишь?

— Конечно, — вяло пророкотал, продолжая лежать лицом вниз, Лева.

— Это я сочинила, — улыбнулась Таня. — Вруша ты вруша.

— А я — чтобы тебе приятно, — сконфузился Хрустов и, повернувшись на бок, посмотрел на нее странным взглядом. Поднялся и сел рядом. На ногах у него были продранные белые шерстяные носки. Надо бы заштопать. Хрустов перехватил ее взгляд и загнул вниз пальцы ног, спрятал ступни под кровать. — Я так и думал почему-то, что тоже стихи полюбишь.

— Ты сколько получаешь? — спросила Таня. Он не ответил. — Я на комбинате работала, шелк облагораживала. Это такой термин, Левушка, — облагораживать шелк. Работа тяжелая, зато красота какая выходит. И платили хорошо. Пришлось бросить. А из библиотеки-то я давно ушла…

Чуткий Хрустов, уловив смущение на ее лице, тут же перешел в наступление, стал строго допрашивать:

— Почему бросила культурный фронт?

Она вздохнула. Как объяснить? К ней в библиотеку ходили самые хулиганы из хулиганов, изъявляли желание исправиться. Таня давала им читать книги наиболее, на ее взгляд, действенные, революционные, страстные — «Как закалялась сталь» Островского, «Разгром» Фадеева, «Овод» Войнич и другие. А потом спрашивала, как они поняли эти книги. Мальчики в рваных джинсах и кепочках, с оловянными крестиками, в тапочках, убийственно пахли табачищем и скромно молчали. Тогда Таня начинала им заново объяснять смысл великих книг, пересказывать содержание. Ей даже грамоту вручили от милиции за «успешную общественную работу с несовершеннолетними правонарушителями».

Но вот однажды ночью в библиотеке случилось то самое событие — прорвало отопление. Ладно еще, не было там Верки с Володей. Таня утром отперла дверь — а из комнаты валит горячий пар, по полу — горячая вода. Таня испугалась и убежала, никого не позвала, никому не сказала, думала: ее будут судить… страшно ведь — не доглядела! Кто-то из слесарей сам увидел — из щелей окна валит белое облако, стекла мутные… Отключил воду. Таня стояла возле дверей в толпе и шмыгала носом: «Вот… учила мальчишек мужеству и благородству, а сама не бросилась спасать книги. Но я же могла обвариться! — возражала она мысленно себе. — Обвариться, как тетя Лена Куфайкина — вся щека малиновая, и грудь, и левая нога… это у нее с детства. А книги я смогу на свои деньги купить, заменить…»

И все-таки стыд взял свое — Таня растолкала женщин и вбежала в книгохранилище. Обжигающий пар поглотил ее. Она задыхалась… закричала… Слесарь Юрка вытащил ее за юбку во двор: «Дура!.. Как пельмень сваришься!.. Дура!» Она пальчики все-таки обварила — вынесла Стендаля и два томика Лермонтова, но это ее не утешило — проплакала ночь. Потом с полмесяца разбирала промокшие книги с нижних полок, отлепляла том от тома, страницу от страницы, листала, сушила. А когда привела в относительный порядок библиотеку, мучаясь совестью, ушла на шелковый комбинат. Хотя все говорили ей, что не она виновата, а слесари — запустили трубы и батареи… «Левушке ничего не расскажу, — решила Таня. — Когда-нибудь. Лет через десять».