Роман Солнцев - Золотое дно

— Вроде тут не положено… да и хворосту нет… Если вон в тайгу отойдем…

«Хватит! Уже ученая! — усмехнулась Таня. — В тайгу… в берлогу… ищи других дур». Алексей, кажется, что-то понял, похлопал по карманам, ушел в сумерки, притащил откуда-то доску, оттоптал снег, достал спички. Какие-то бумажки отделил от других бумажек из паспорта… встал на колени, долго чиркал и дул… пламя на снегу гасло… Алексей сбегал, принес хвойных веток, палок, сучков, поискал по карманам, вынул еще несколько страничек бумаги — то ли писем чьих-то, то ли записей… Таня выхватила одну из огня: «Милый сыночек…»

— Что ты жжешь! Дурак!..

Бойцов, не слушая ее, смотрел в огонь, сидя на корточках, озабоченно скривясь. Он и в поезде вот так неожиданно задумывался. Как лошадь у воды…

Мимо с ревом шли машины, люди с удивлением смотрели на костерок посреди поселка. Один грузовик резко затормозил, из кабинки выскочил бородатый растерянный Хрустов.

Таня поднялась с чемодана. Хрустов все понял, стоял, кусая губы.

— Вот и Левочка, — сказала Таня деревянным голосом Бойцову. — Иди, Лёша, иди. Идите.

Алексей разогнулся, рослый, крепкий, молча постоял, глядя мимо них. И пошел прочь. Хрустов кивнул в сторону:

— А там… кто?

У Тани задрожали губы. Она думала — дождавшись Хрустова, влепит ему пощечину, закатит истерику, будет ругать, обвинять во лжи, а сама против воли прислонилась к нему и тихонько, тонким голосом заплакала… Хрустов гладил ее по шапке, и снежинки с ворса стреляли ему в глаза. Они так простояли долго.

— Барахло Хрустов… — наконец, сказал Лева, содрогаясь всем телом. — Теперь ты можешь насладиться, Таня, его унижением. Тебе про Хрустова мно-ого, наверно, наговорили? И я могу добавить! Посмотри на него — интересный социальный тип! Вот он приплелся… варил анкеры… таскал железо… губы черные, как смола на батарейках… А она, его любимая, костер разожгла посреди города, посреди двадцатого века!.. И никто руки не подаст, тулупом не накроет… А почему? Из-за Хрустова!

«Что он говорит?! — не понимала Таня. — Зачем он говорит — как будто не мне говорит?»

— Почему молчишь? — вдруг вскинулся Хрустов. — Почему молчишь? — И не давая ей ответить, забасил жарко, быстро. — Ну что ему сделать сейчас?! Хочешь — за плотину нырнет? Куда дядя Ваня нырял и погиб! Хочешь — в зубы электроконтакты?! В нашей комнате нет выключателя — и он зубами?! А ты уедешь — и ничего не было! Не было банального красавца, героя со смоляными кудрями… не было актера, генерала… кого там еще девушки любят?! Поэта не было, поэта! И не было на земле Моцарта! А был только Васька-слесарь и Левка-баламут, плебей с изломанными ногтями и с испорченной памятью… — Он вдруг заглянул ей в заплаканное лицо. Она притихла. Как ни была она убита всем, что произошло часа два назад, она снова была в его власти — как и три года назад, испытывала неизъяснимое наслаждение, только бы он говорил и говорил, и держал ее крепче. — Веришь? Я ведь библию всю на память помнил! В первый же день недели приходит Мария Магдалина ко гробу рано, когда еще было, Таня, темно… как вот сейчас… и видит — камень отвален от гроба, и он пуст, и там только два маленьких ангела в белых одеждах… А за ней стоял он сам. Говорит, жена, почему плачешь?.. Ах, Таня, одно твое слово — и Хрустова больше нет на земле! Хочешь?

— Не говори глупости… — замотала головой Таня Телегина.

— Это не глупости! — вдруг оживился Хрустов, услышав, что она ему отвечает и, может быть, даже прощает. — Не глупости! — он снова воодушевился, глаза загорелись, бас окреп. — Разве я виноват, что стал таким?! Учись я у другого учителя астрономии, это я бы сейчас возился, Таня, над твоей головой в космическом корабле! А ты бы к приземлению готовила пельмени. Подумай, Таня, именно пельмени! А не какие-то там жлобские грибные жульены! Плохо, плохо поставлено в России производство пельменей, Таня! Забыли, Таня, забыли! Ты чего улыбаешься?! Мне лично не до смеха! А лошади?! Когда-то Россия славилась лошадями… над холмами стояло, Таня, сплошное ржание! А сейчас? Нет, забываем вехи, забываем традиции… Плохо, Таня, поставлено конное дело в стране и воспитание, нет нынче Макаренко! Он бы в школах ввел трудовую повинность. Дрова бы кололи — и учились! Когда мозги встряхиваются, в них больше влезает. Замечала ли ты, Таня, — в поезд валит народ… кажется, так и будут все стоять тысячу километров, сигаретке не упасть… но отъехали немного — и все уже как-то свободно устроились! Читают. Кушают. Так и мысли, Таня! Нет, не-ет, еще плохо строят у нас железнодорожные вагоны!..