Владимир Рафеенко - Долгота дней

— Они говорят…

— Да мало ли что они говорят! Теперь скажи дальше, что там у них получилось со Славянском?! Там огребли, сюда свалили? И пришли ведь не защищать, Матюша, — прикрываться нами! Городом, мирными жителями.

— А то, что они православные, ничего? — спросил Матвей, хмуро рассматривая бегущие легкие облачка. — Язык и веру нашу защищают.

— Ни верить, ни говорить, — пожал плечами Герман, — до этой самой поры мне в моей стране никто не запрещал! И потом, — он взял Матвея за рубашку, — сколько себя помню, мы вот в этой церкви за Украину молились, за властей и воинство ее. А теперь что же? Вот за них прикажешь молиться? Не-е-ет, — он с улыбкой покачал головой, — такие фортели не для меня! Извините! Это Господь знает, кто они такие и для чего пришли, а я и знать не хочу!

— Значит, поедешь?!

— Как иначе?! Сердце болит, но чую, и так пересидел с полгода. Надо было раньше. Но, с другой стороны, никогда не поздно уклониться на правый путь. Так ведь? Ты бы тоже уезжал, Матвей. Взял бы семью и уехал, в самом деле, что скажешь?!

— Не могу я никуда ехать, — старший звонарь поднялся. — Бизнес тут, родня, да и колокольни мои. На кого их оставлю?! — Он помотал головой. — Дом строить недавно начал, в долги залез… — Он помолчал, подыскивая слова. — И потом, я лично знаю парочку ребят, бывших военных, еще по училищу военному, кстати. Хорошие парни. Собрались идти воевать за веру, за русский язык. Так что не все там бандиты…

— Ну да, — терпеливо повторил Герман, — не все…

Никакого желания спорить у него не было. Он думал о том, что домой надо будет идти по бульвару мимо вооруженных людей, чувствовал во рту какой-то кислый противный привкус.

— А хочешь, мы тебя подвезем? — внезапно предложил Матвей.

— А место найдется?

— Так чего ж! Гаврошку пересадим к Лешке, да и поедем!

Ехали через центр, рассматривая боевиков, которые на каждом перекрестке зачем-то стояли по двое или по трое, курили, беседовали, внимательно поглядывали по сторонам, неспешно обживались на новом месте.

— Гаврошка, сессию-то сдал? — спросил Герман, разглядывая лицо старшего сына Матвея с умными, выразительными, немного как бы грустными глазами.

— Последние экзамены сдает! — ответил за сына Матвей. — Совсем учиться не хочет. Все больше рукопашным боем занимается. Такой стал упрямый! Недавно тут ехал с ним… его посадил за руль, он у меня сам уже водит неплохо… так, веришь, какой-то идиот его перегнал и фак показал, ну, пальцем, понимаешь? И что ты думаешь?! Мой его догнал и тоже подрезал! Думал, драка выйдет! Потом ругал уж я его, ругал! Все говорил, ну ты же христианин. Ну, подрезали тебя, так на кой же ты черт в ответ подрезаешь?! Огонь огнем не тушат! Так, что ли, дело было, Гаврик?

Высокий, отлично сложенный Гаврошка застенчиво улыбался, потирал громадные кулаки и смотрел в окно, поигрывая побелевшими скулами. Видно, происходящее за окнами автомобиля крепко его занимало.

Герман уехал через две недели. Уехал плохо, внезапно, с надрывом, бросив вещи и семью. Будто с кровью вырвал себя из своего города, детства и юности. Только зрелые годы поплелись за ним на вокзал и хлестали потом по вагонным стеклам черными ветвями ночного дождя. И это было настолько мучительно, что он проплакал в поезде до самого утра.

По приезду на новое место долго приходил в себя, будто выздоравливал после тяжелой болезни. Но так до конца и не выздоровел. Не смог вернуть душевное равновесие, даже когда к нему приехала семья. А как-то в жару под вечер, когда тучи собирались, чтоб пролиться июльской грозой, позвонил Матвей.

— Спустя дней десять, — сообщил он без приветствия и закашлялся, — после твоего отъезда автомобиль, за рулем которого сидел Гаврошка, прямо в черте города неизвестные расстреляли из автоматов. Их подрезали, — Матвей сбился и на секунду замолчал, — понимаешь? Прямо в черте города…

— Кто?!

— Да кто ж его знает! Подрезали, заставили остановиться, вышли из автомобиля и расстреляли из трех автоматов. Изрешетили дотла! С Гаврошкой ехали мой брат и мой племянник. Их тоже насмерть. У сына насчитали тридцать девять пулевых ранений.

— Сколько?!

— Тридцать девять! Столько, сколько мне лет, — зачем-то добавил Матвей после минутного молчания. — Ты уж там это, в Лавру подай записки и все такое, ну, ты знаешь…

— Я понял… А причина-то, слушай, какая? За что их, то есть, известно?! — Герман не мог успокоиться, перед глазами стояло застенчивое, но мужественное лицо Гаврошки.