Владимир Рафеенко - Долгота дней

Однако детей в школе это ничуточки не смущало. Они обзывали ее пруссачкой и девочкой-тараканом — из-за папы-литовца и крохотных усиков, которые пробивались у нее на лице из двух черных родинок, растущих симметрично над уголками губ. Пытались ущипнуть, толкнуть, ударить. Дети в определенном возрасте ужасные ксенофобы, противные маленькие фашисты, это всем известно. Сволочи. Эктоплазма, наделенная зачаточным сознанием. Они только явились в этот мир из ужасного небытия, где занимались разными гадкими, возможно, квантовыми, делами. Вот и не могут успокоиться, никак не наловчатся быть людьми. Прекрасные, прекрасные…

Аня бросила свой дом, свой город, свою жизнь и приехала сюда. И она совершенно не помнит, как это сделала. Запомнился только автомобиль какой-то и почему-то кровь на лобовом стекле. А больше ничего. Это странно. А еще странно, что не пишет и не звонит своим, будто распрощалась с ними навсегда, будто нет ничего страшнее простого звонка домой. Будто это физически невозможно. И так проходит месяц за месяцем. Наверно, надо бы сходить когда-нибудь на прием к психиатру. Над дверью подъезда, в котором она снимает квартиру, есть листовка, на которой написано: «Оказываем бесплатную психологическую помощь переселенцам, людям, которые потеряли своих родных, близких, дом, работу, деньги!»

Когда она только думает о том, что набирает один из указанных номеров на своем мобильном телефоне, ее всю от затылка до пят охватывает ужас — чистый, как серебро.

Звенит звонок будильника. Она вздрагивает и открывает глаза. Наваждение пропадает. Нет ни степи, ни детей, ни детства. Только мирный чужой город от края и до края. Облака плывут синие, белые, розовые и красные. Черные глазницы квадратных окон, люди, магазины. Напротив дома — метро. Справа и слева за окном — тоже здания. Школа, детский садик, в трехстах метрах большая современная больница. Вокруг больницы разбит парк. Там хорошо гулять вечерами.

Анна смотрит на часы. Половина девятого вечера. С ума сойти. Ровно в девять обещался прийти он. Тот самый. В детстве он причинил ей столько боли, что хватило бы на сто принцесс, вяжущих рубашки из крапивы. Он оказался здесь по тем же самым причинам, что и она. Их города больше нет. Нет той жизни, которой они жили еще не так давно, — и никогда больше не будет. Стало быть, и детства, того самого, из-за которого было пролито столько слез, тоже нет. И кто знает, был ли он вообще, тот самый маленький Z-городок, в котором она родилась?

Вот уже восьмой месяц Лиза, чтобы выжить, каждое утро вынуждена рассказывать себе всю свою историю сначала. Жила-была девочка…

Он приходит с шампанским. Выглядит точно так же, как его страница в Фейсбуке. Говорит о своих успехах. Вскользь упоминает о неудачном браке. Потихоньку глотая ледяное шампанское, Анна понимает, что ей скучно, что глаза слипаются, что этот незнакомый ей мужик и есть тот самый рабочий, который уже тысячу лет стоит вместе со своей крестьянкой у дома украинской культуры. У него в туловище, в том месте, где должны быть все самые важные для человека органы чувств, живет семейство соек, а может быть, грачей, но скорее всего — серых ворон. Тех самых ворон, обитающих в невообразимом количестве в местных парках.

Так что любовной истории не выходит. Она чувствует несказанное облегчение, когда он наконец-то покидает маленькую квартирку, которую Аня арендует вместе с такой же, как и сама, недотепой. Ее зовут Люся Фридман, и ей каждую ночь снится, как ее убивают огромным топором на фоне идеального полнолуния в распахнутом настежь окне.

— Ну и чего тебе не хватает? — спрашивает ее сожительница, когда они на следующий день задумчиво курят, глядя на беременное снегом небо из окна кухни.

— Того, чего нет! — после минутного молчания отвечает Анна и вопросительно смотрит на Люсю. — Понимаешь? Маленькой реки, заброшенного рудника, Андерсена, полей, терриконов, той жизни мне не хватает. А вот ему, судя по всему, тут отлично, и меня это не устраивает.

— Сумасшедшая!

— Сердце должно болеть, — убежденно говорит Анна, закуривает и пристально глядит за окно.

Это большой, улыбчивый, добродушный, очень симпатичный христианин. Будучи епархиальным звонарем по призванию, всегда являл образец человека купеческой складки. Имел несколько магазинов, заводик, на котором делал сгущенное молоко на продажу. Звонарскую зарплату до копейки раздавал на паперти, всегда был необычайно гостеприимен и щедр. Ездил на хорошем джипе. Любил выпить. Имел двух сыновей, Лешку и Гаврошку.