Владимир Рафеенко - Долгота дней

— Пойдем, что ли? — глянул на Вересаева Гредис. — А выпьем уже потом.

— А может, вы это, — Коля облизал губы, — сегодня вдвоем, а я пока в магазин сгоняю?

— Нет, Вересаев, — покачал головой профессор, — надо идти. Это наш человеческий, а в некотором роде и нечеловеческий долг.

— Все понимаю, но сил же никаких. И день выходной!

— Наш долг, Вересаев, помогать душам, застрявшим в «Пятом Риме», утешением и словом Божием.

— Им оно до задницы! — помотал головой Николай. — Им шансон подавай.

— Люди там внизу успокоения найти не могут! — укоризненно проговорил Сократ, прошел в каморку и вернулся с иконой и потрепанной Псалтырью. — Вставай, дружок, надо!

— Один раз, — сказал Вересаев, — и уходим?

— Почитаем, потом я с ними потолкую, и пойдем водку пить!

— Хорошо, — опустил голову Николай. — Дай только душ принять. Во хмелю совестно.

Приняв ледяной душ, оделись и отправились в подвал. «Пятый Рим» в подвальные помещения имел два разных входа. Один с улицы, второй — со стороны старого помывочного зала. Характерно, что вели они в два совершенно разных помещения.

Вересаев считал, что, поскольку внутренний спуск гораздо глубже уличного, подвал состоит из двух не связанных между собой уровней. Лиза Элеонора была уверена, что подвал один и тот же, просто измерения разные. Сократ придерживался той точки зрения, что в вопросах подобного рода не стоит заходить слишком далеко.

Впереди шел Гредис. За ним — Лиза Элеонора, громко распевая госпел «По дороге в Ханаан». Николай брел позади, перелистывая Псалтырь и что-то бормоча вполголоса. Потолки в подвале высокие. Справа и слева от входа — светильники, скрытые под широкими матовыми плафонами. В центре помещения — колодец. В диаметре — никак не меньше трех метров.

Идеальный круглый зев прикрывается бронзовой крышкой, въезжающей в отшлифованные за тысячи лет пазы с помощью дифференциального ворота. В колодце плещется темная, почти черная вода, тягучая и ледяная, то и дело вспыхивающая зелеными зарницами. Даже закипая, она остается холодной. Вот как сейчас.

Покуда крышка колодца на месте, слышен был только прерывистый гул. Но едва Гредис отодвинул ее, прямо у поверхности появились распахнутые в крике лица, темные тени, похожие не то на людей, не то на мерцающих змеев с человеческими головами. Лиза отошла в уголок. Сократ надел очки. Побледневший Вересаев встал рядом. Профессор открыл Книгу.

— Псалтырь царя и Пророка Давида, — четко проговорил Гредис, будто объявлял номер в концерте, — кафизма 17, псалом 118.

— Аллилуйя! — надрывно крикнул Вересаев, и ответом ему стал страшный крик душ, кипящих в холодном огне колодца.

— Хладнокровней, Коля! — сказал Сократ. — Без надрыва!

И они принялись читать Псалтырь, как привыкли, каждый по одному стиху.

— «Блажени непорочнии в путь, ходящии в законе Господни», — начал Гредис неспешно.

— «Блажени испытающии свидения Его, всем сердцем взыщут Его», — подхватил Николай.

— «…не делающии бо беззакония, в путех Его ходиша», — закончила второй стих Лиза Элеонора, за истекший год выучившая семнадцатую кафизму наизусть.

Читали целую вечность. Наконец окончили. После Псалтыри вода поуспокоилась. Гредис и Вересаев стояли у колодца, мокрые от пота. Лиза давно уже сидела в углу на ящике из-под патронов, в котором хранилась питьевая вода, Библия, деревянный освященный крест, двухтомник Декарта и два сборника популярных песен («Для застолья и души» и «Споемте, друзья!») с аккордами в переложении для гитары.

Вересаев покачал головой, попятился к стенке, медленно сполз по ней и уселся прямо на бетонный пол, не отводя взгляда от Сократа. Гредис несколько раз вздохнул и выдохнул, перекрестился, медленно нараспев прочел 90-й псалом. Затем еще раз перекрестился, вздохнул и положил руку на край колодца.

— Так что, — спросил Гредис, заглядывая в зеленые сполохи, — есть желающие поговорить?

— Кто ты?! — заорало внезапно выскочившее из темной холодной воды лицо гражданина России, молодого специалиста из спецподразделения «Лотос», того самого электрика, угрожавшего вырубить свет. Черно-коричневый рот то расплывался в разноцветное масляное пятно, в котором проявлялись полосы синего и зеленого цвета, то снова собирался воедино.

— Профессор Гредис, — спокойно ответил Сократ, — первая треть двадцать первого века от Рождества Христова.

— Где я?! — проорал рот. — Где я, комья, о ком я? О ком ды? О, где мы? Мамммс, мамууус, ммамэ, мамее передаа-а-айте, передайте маме, — внезапно проговорил рот, и перламутровые глаза, неровно мерцающие над ним, налились отчаянием и мольбой. — В Свердловскую область передайте маме: я умер!