Гера Фотич - Умереть в раю [СИ]

— Вернулся бы к матери и рассказал, как у нас всё хорошо, — продолжила она, выдыхая дым, — дальше бы общались по скайпу! А? Почему так? Ну, скажи, почему?

Василий через плечо дочери тоже устремил пустой взгляд в открытое окошко. Тонкие веточки растущего куста огибали его полукругом, точно сторонились выходящих клубов дыма, и снова переплетались где-то наверху.

Именно сейчас Василий почувствовал, что все витавшие в его сознании несоответствия, несуразности, подозрительные переглядывания дочки с мужем, её странный темный загар и морщинистая кожа на шее — всё соединились. Круг замкнулся, как эти веточки. И теперь уже нечего скрывать. Надо думать, как жить. Как помочь друг другу! Ведь он это может, за этим приехал. Надо просто с чего-то начать!

— Некому рассказывать, дочка! — после долгой паузы решился он. Пытаясь подвести черту лжи, отсечь всё дурное, оставив его в прошлом. — Нет больше матери, дочка.

Снова наступила тишина. Лишь стук-перестук под окном — Данила, закончив с шахматами, складывает на доске пластиковые домики, издавая ртом отрывистые звуки, пытаясь их так же соединять языком, как строительный конструктор руками.

— Как — нет? Она же… она с компьютером не умеет обращаться…

Василий снял медвежонка с руки и, как единственную оставленную на память о жене реликвию, передал дочери. Прощальное письмо матери. Валерия взяла игрушку. Прижав к лицу, прошла в конец трейлера. Откинув штору, села на кровать. Тихо заплакала, нервно вздрагивая плечами.

Василий прошел за ней и встал рядом. В углу не стене висел знакомый ковер с ангелочками и приколотой иконкой Николая угодника. Перед кроватью на тумбочке лежали фрукты, торчали из вазы розы.

Неожиданно правой рукой, которой придерживала медвежонка у груди, Валерия наотмашь вскользь ударила по деревянной столешнице, сметая всё. Ваза ударилась о стену, зазвенело стекло. Покатились, подскакивая, как теннисные шарики, пластиковые фрукты, разлетелись по постели искусственные цветы.

— Вон там ваши платья валяются! — с тихой злостью указала она в угол за кровать, на груду белья. — Видал, сколько их купила!? На распродажах. Только для того, чтобы вас развлекать! Можешь на память забрать и фрукты заодно с цветами!

— Зачем ты так, дочка? — потерялся Василий недоуменно. — Мы же с матерью не заставляли тебя устраивать спектакль! Зачем ты…

— Ох, не знаю. Сама не знаю. Хотелось вам угодить. Чтобы видели, что у меня всё хорошо! Да вы же сами постоянно расспрашивали, почему я в этом платье, а не другом. Откуда цветы? Зрелые ли фрукты?.. Надо было о чём-то говорить. Не молчать же…

— Но у нас ведь было только это, доченька! — голос Василия задрожал от обиды: — Пятнадцать лет только то, что читали в письмах, а потом видели на экране и слышали от тебя! Мы жили этой картинкой, а ты морочила нам головы, дурила натюрмортом, фруктами в руках детей. Рассказывала о цветах, только сорванных с клумбы! Слава богу, мать не успела узнать! Ей так нравились твои платья…

— А ты?.. А ты… — Валерия залилась истерическим смехом. В её голосе Василий почувствовал действие алкоголя, — Ты же сам здесь всё время лгал мне! Про маму! А!?

— Я… не лгал. Просто не говорил…

— О-о, как мы разбираемся в нюансах! Психотерапевт, однако! Хорош папашка, нечего сказать! Ел с нами за одним столом, спал и — лгал, лгал, лгал! Ненавижу!

— Понимаешь… — запнулся Василий. Он все сильнее сгибался под тяжестью слов дочери, будто в поклоне. Извиняясь за то, что не знает, как всё рассказать сейчас, и как можно быстрее, чтобы та связь, которая возникла, обрушив собой всю накопившуюся ложь, не оборвалась.

— Подкормиться сюда приехал?! — не давая ему сказать, продолжала распаляться Валерия. — Думал у нас здесь рай?! Она вскочила с постели, качнулась, с трудом удерживая равновесие. Развела руки в стороны:

— Смотри же, как мы живем, смотри! Вот наш дворец на берегу озера. Это окно с видом на океан! О, какие там волны бушуют! И яхта Тета стоит у пирса. На задворках — конюшни! Внуки твои купаются в роскоши, у них отдельные спальни, игровые комнаты, автомобили!.. Ты этого хотел?! Так хотел?! Из России американская статуя Свободы кажется больше… да? Ну, давай, гноби меня, непослушную дочь, сбежавшую с негром в Америку! Начинай, ну что же ты?..

— Милая, ну что ты? — Василий обнял дочку за плечи и вместе с ней сел на кровать. — Ведь у тебя ещё всё впереди, всё ещё будет! Кто из нас не делал ошибок в молодости. Ещё не поздно вернуться. Давай уедем в Россию. Пусть там не сладко, но ведь это наша с тобой родина. Посмотри на эти дома — они все из пластмассы. Где наши нормальные бревна? Эти дома похожи на спичечные коробки, все одинаковые! Где чердачок? Крылечко? Сени? Где лес? Вспомни, как мы гуляли с тобой в лесу. Ходили по грибы. Как щебетали птицы. По озеру плавали лебеди, а мы их кормили. Помнишь, как один ущипнул тебя за руку? Василий взял ладонь дочери и стал ее крутить, отыскивая шрам, затем взял другую, но так и не нашел. Медвежонок выпал из её рук. Василий взял пальцы дочери и приложил к своим губам. Поцеловал, словно вымаливая прощение. Быстро-быстро заговорил, чтобы она не смогла перебить: