Хантер Томпсон - Ромовый дневник

Мы проехали где-то три квартала вверх по холму до низкого розового здания с гостиничной вывеской. Заведение оказалось пустующим, и Мартин попросил хозяйку дать мне лучший номер, причем за его счет.

Перед уходом он сказал, что завтра подбросит меня до Сент-Томаса на своем прогулочном катере.

– Отходим примерно в десять. Мне там надо быть к полудню. Встреча с другом.

Я знал, что он лукавит, но это было не важно. Мартин напоминал автомеханика, который только что обнаружил существование страховой компании, или юнца, впервые получившего доступ к представительским средствам. Очень хотелось бы поприсутствовать при их встрече с Зимбургером в тот день, когда они оба выяснят правду друг о друге.

Лучший номер в гостинице «Кармен» стоил три доллара и имел балкон, выходивший на город с гаванью. Я наелся до отвала и, очутившись в номере, сразу лег спать.

Два часа спустя меня разбудил стук в дверь.

– Сеньор, – сказал чей-то голос. – Вы будете ужинать с сеньором Царь-рыба, нет?

– Я не голоден, – ответил я. – Только что пообедал.

– Si, – отозвался голос, и с лестницы, ведшей на улицу, донеслись быстрые шаги.

Еще стоял светлый день, ложиться обратно не имело смысла, так что я вышел запастись бутылкой рома и льдом. В одном здании с гостиницей оказался то ли магазинчик, то ли склад, полный выпивки. Развеселый пуэрториканец продал мне бутылку рома за один доллар и пакет льда за два. Я все оплатил и поднялся к себе.

Плеснув в стакан и кинув льда, я вышел посидеть на балкон. Городишко по-прежнему смотрелся безлюдным. Далеко на горизонте проглядывал соседний остров Кулебра, и оттуда доносились глухие звуки разрывов. Припомнились слова Сандерсона, что Кулебра служит учебным полигоном для бомбардировщиков ВМС США. Некогда он был волшебным местом; теперь это кануло в Лету.

Я посидел минут двадцать, а потом по улице проскакал какой-то негр на серой лошаденке. Топот копыт разносился по городу как пистолетные выстрелы. Я проследил за ним до конца улицы, где он исчез за гребнем холма, эхо же продолжало звучать еще долго после того, как он скрылся из виду.

Затем донесся новый звук, на сей раз приглушенное уханье уличного оркестра. Смеркалось, и я не мог сказать, где они играют. Звук стальных барабанов был мягким, притягательным; я просто сидел и слушал, пребывая в мире с самим собой и окружающей вселенной, а холмы за моей спиной окрасились в красно-золотистый цвет под последними косыми лучами солнца.

И пришла ночь. В городе вспыхнули немногочисленные огоньки. Музыка накатывала волнами, как если бы кто-то что-то объяснял в промежутках между хоровым пением, потом все повторялось. На улице подо мной звучали голоса, порой стук копыт очередной лошади.

Городок Исабель-Сегунда казался куда более активным ночью, нежели в течение долгого жаркого дня.

В таком месте чувствуешь себя Хамфри Богартом: сначала тебя привозят на утлом маленьком самолетике, а потом, по какой-то таинственной причине, тебе дают личную комнату с балконом над гаванью, и ты сидишь там и потихоньку пьешь, пока что-нибудь не случится. Я ощущал невероятный разрыв между собой и реальностью. Вот я на Вьекесе, островке до того незначительном, что я никогда о нем не слышал – пока один чокнутый тип меня сюда не доставил, а увозить пожалует другой.

Скоро май. В Нью-Йорке сейчас теплеет, в Лондоне сыро, в Риме жарко… А сам я сижу на Вьекесе, где жарко круглый год и где Нью-Йорк, Лондон и Рим являются всего лишь названиями на карте.

Тут я вспомнил про морпехов… «в этом месяце нет учений»… и еще в памяти всплыла причина моего пребывания здесь. Зимбургер хочет брошюрку… с прицелом на инвесторов… не вздумайте проволынить это дело, не то он…

Мне платили двадцать пять долларов в день, чтобы я погубил единственное место, где впервые за десятилетие почувствовал себя действительно умиротворенным. Мне платили за то, чтобы я, так сказать, помочился в свою же постель, напился, попал за решетку и тем самым стал пешкой в чьей-то гнилой игре, потому как некая шишка должна спасти свое лицо…

Я просидел долгое время, размышляя о множестве вещей. И самой главной из них было подозрение, что мои странные и неподконтрольные инстинкты могут меня разорить еще до того, как появится шанс разбогатеть. Не важно, до какой степени я желал все те вещи, для приобретения которых требовались деньги: всегда находилось какое-то дьявольское течение, что относило меня в сторону – к анархии, нищете и сумасшествию. Безумное заблуждение, что человек способен вести достойную жизнь, не продавая себя на роль козла-провокатора.