Хантер Томпсон - Ромовый дневник

Я кивнул.

– Поставь его на проект Зимбургера. Они отлично сработаются.

Когда я вернулся в редакцию, Сала позвал меня к своему столу и показал выпуск «El Diario». На первой полосе красовалась наша фотография. Себя я едва узнал: глазки с прищуром, вид жуликоватый, сижу сгорбившись на скамье подсудимых как закоренелый рецидивист. Сала выглядел вдрызг пьяным, а Йимон напоминал буйнопомешанного.

– Когда же нас успели щелкнуть? – спросил я.

– Не помню, – ответил он. – Но что получилось, то получилось.

Под снимком располагалась небольшая заметка.

– Что тут написано?

– То же самое, что тот полицейский рассказал, – пожал плечами он. – Считай, повезет, если нас не линчуют.

– А Лоттерман что?

– Да ничего. Он до сих пор в Понсе.

На меня потихоньку начинал накатываться страх.

– Теперь с пистолетом не расставайся, – получил я совет от Моберга. – За тобой будут охотиться. Я этих свиней знаю: они попытаются тебя прикончить.

К шести часам я был в такой депрессии, что бросил работу и отправился к Алу.

Едва я свернул на Кайе-О’Лири, как услышал кативший навстречу скутер Йимона. На этих узких улочках он издавал адский рев, разносившийся кварталов на шесть. К таверне мы прибыли одновременно. Шено сидела за спиной Йимона и соскочила на землю, когда он выключил мотор. Оба выглядели подшофе. По пути к патио мы заказали гамбургеры и ром.

– Тучи сгущаются, – сообщил я, пододвигая стул для Шено.

Йимон нахмурился.

– Эта сволочь Лоттерман увильнул от сегодняшнего слушания. Черт знает что… Народ из министерства труда увидел наш снимок в «El Diario». Я даже рад, что Лоттерман не пришел. А то мог бы выиграть.

– Я бы не удивился. Не фотография, а чистый ужас. – Я покачал головой. – Лоттерман в Понсе, нам еще повезло.

– Проклятие! Деньги мне нужны не позднее выходных. Мы собрались на Сент-Томас смотреть карнавал.

– Ах да, – кивнул я. – Слышал я о них… Говорят, дым коромыслом.

– А я слышала, что там замечательно! – воскликнула Шено. – Там так же хорошо, как и на Тринидаде!

– Хочешь, поехали с нами? – предложил Йимон. – А Лоттерману скажешь, что собрался написать репортаж.

– Хм, недурно, – сказал я. – А то от Сан-Хуана у меня уже крыша едет.

Йимон собрался что-то добавить, но его прервала Шено.

– Сколько сейчас времени? – встревоженно спросила она.

Я взглянул на часы.

– Почти семь.

– Мне надо идти… начало ровно в семь. – Она взяла со стола свою сумочку и направилась к двери. – Вернусь через час. Смотрите, не напейтесь.

Я поглядел на Йимона.

– Да какая-то церемония в соборе, – устало пояснил он. – Один бог знает, что это такое, но ей приспичило посмотреть.

Я улыбнулся и покачал головой.

Он кивнул.

– Вот именно. Черт знает, что такое. Понятия не имею, что с ней делать.

– В смысле?

– Да осточертело мне это место; пора, наверное, уезжать.

– А… Кстати, чуть не забыл. У Сандерсона для тебя есть работенка, писать туристические заметки. Его высокие моральные качества требуют, чтобы сделанные им вчерашние заявления были оправданы.

Йимон простонал.

– Господи, записки путешественника… Как низко может пасть человек?

– Это ты с ним сам выясняй, – сказал я. – Он хочет, чтобы ты к нему зашел.

Йимон откинулся на спинку стула и уставился в никуда. Пауза затягивалась.

– Его моральные качества… – наконец произнес он, словно анатомируя это слово. – Сдается мне, что у субчика вроде Сандерсона моральных качеств столько же, сколько у козла-провокатора.

Я отхлебнул из стакана.

– Что вообще тебя к нему тянет? Ты постоянно к нему ходишь… может, я чего-то в нем не заметил?

– Не знаю, – сказал я. – А что ты заметил?

– Не так уж и много. Я знаю, что говорит Сала: дескать, Сандерсон педик, ну и, конечно, дутый журналист, выскочка и еще бог знает что. – Он помолчал. – Однако Сала любит швыряться такими словечками: дутый, выскочка, педик… и что с того? Вот мне и не ясно, что ты в этом типе отыскал.

Теперь-то я понял, что имел в виду Сала своей ремаркой, когда мы здесь завтракали. И еще я чувствовал, что любые слова, которые я сейчас скажу про Сандерсона, будут критически важны – не для него, а для меня. Раз уж я знал, почему имею с ним дело, и причины мои к тому же были весьма крохотными: он был «своим», а я нет; он выглядел вполне надежной дорожкой к тем вещам, которых мне не хватало… С другой стороны, в нем действительно имелось нечто, что мне импонировало. Скажем, завораживала его борьба с самим собой: прожженный светский хитрец медленно, но верно выдавливает из себя парнишку из Канзаса. Помнится, он сам мне заявил, что канзасский Хал Сандерсон умер, когда его поезд прибыл в Нью-Йорк; любой человек, который может такое про себя сказать, да еще с гордостью, стоит того, чтобы к нему прислушиваться… если, конечно, у тебя нет более интересного способа убить время.