Хантер Томпсон - Ромовый дневник

Рано или поздно глазам должно открыться то самое третье измерение, та глубина, которая делает город реальным и которую ни за что не увидишь, пока не проведешь на месте достаточно много времени. Но чем дольше я здесь находился, тем крепче становилось подозрение, что впервые в жизни я попал туда, где эта важнейшая сторона – новое измерение – попросту отсутствовала, или была столь расплывчатой, что не играла никакой роли. Может – упаси Господь! – город и впрямь был тем, чем казался: мешаниной из «оуки», воров и ошеломленной деревенщины.

Я прошагал с милю, размышляя, покуривая, истекая потом, заглядывая поверх высоких живых изгородей в низенькие окна, выходившие на улицу, прислушиваясь к реву автобусов и неумолчному лаю бродячих псов; не встречая на пути никого, кроме тех, кто сидел в набитых машинах, направляясь один бог ведает куда: целые семейства, втиснутые в салоны малолитражек, бесцельно шныряющие по городу под гудение клаксонов и проклятия; остановятся там или сям, купят pastilles [26] Острые мясные пирожки из защипываемого тонкого теста, как домашние пельмени. Жарятся во фритюре. , запьют стаканом coco frio , вновь залезут в машину – и вперед, к вечному изумлению над всеми теми замечательными вещами, которые yanquis проделывают с их городом: вот строится новое офисное здание аж в десять этажей… вот новая автострада, ведущая в никуда… ну и, разумеется, всегда найдутся свежепостроенные гостиницы, на которые можно поглазеть, а еще стоит съездить к пляжу, посмотреть там на женщин – yanquis… а по ночам на площадях, если, конечно, приехать пораньше и занять местечко поближе, к твоим услугам televisión .

Вконец отчаявшись, я махнул таксисту и отправился в «Карибский Хилтон», где проходил международный теннисный турнир. Проник на стадион благодаря моей пресс-карточке и просидел там до вечера.

Здесь солнце меня не беспокоило. Возникло ощущение, что тут-то и есть мое законное место: рядом с глиняными кортами, со стаканчиком джин-тоника в руке, с белым мячиком, скачущим перед глазами туда-сюда. На память пришли и другие теннисные корты, давно минувшие дни, полные солнца, джина и людей, которых мне уже никогда не увидеть, потому как мы не могли больше разговаривать друг с другом без скуки и разочарования. Я сидел на трибуне, слушая сочные шлепки ворсистого мячика и сознавая, что он никогда уже не будет звучать так, как в те дни, когда я знал имена игроков и они были мне не безразличны.

С закатом матч закончился, и я на такси отправился к Алу. Там был Сала; он в одиночестве сидел за угловым столиком. Завидев Трубочиста, который шел к патио, я велел ему принести два рома и три гамбургера.

Заслышав мои шаги, Сала поднял глаза.

– У тебя нынче особенная морда, – сказал он. – Как у беглого каторжника.

– Я говорил с Сандерсоном, – сообщил я. – Он полагает, что до суда может не дойти… а может, дело вообще затянется года на три.

Не успели слова вылететь, как я об этом пожалел. Теперь Сала опять начнет нудеть про мой залог. Прежде чем он хоть что-то сказал, я вскинул обе руки.

– Все, проехали. Давай поговорим о чем-нибудь еще.

Он пожал плечами.

– Господи, да я вообще ни о чем думать не могу. Либо депрессия нападает, либо страх. Будто вот-вот катастрофа разразится.

– А где Йимон? – спросил я.

– Домой поехал. Как только ты ушел, он вспомнил, что оставил Шено под замком.

Появился Трубочист с нашей выпивкой и закуской; я все принял с подноса.

– Говорю тебе: он псих капитальный, – воскликнул Сала.

– Тут ты прав, – ответил я. – Один бог знает, чем он кончит. Нельзя идти по жизни как он… ведь ни на столечко не уступит, никогда, ни за что.

Ровно в этот момент, издавая радостный вой, к столику подскочил Билл Донован, наш спортивный редактор.

– Так вот вы где! Джентльмены от прессы… тихие алкоголики! – Он счастливо рассмеялся. – Что, устроили себе веселый вечерок, а? Вам еще повезло, что Лоттерман уехал в Понсе! – Он присел к нам. – Так что случилось-то? Я слышал, вы с «фараонами» повздорили.

– Ага, – сказал я. – Таких лещей им наваляли, животики надорвешь.

– Не слабо, – покивал он. – Жаль, меня там не было. Люблю хорошую свару… особенно с «фараонами».

Мы еще поболтали. Донован мне импонировал, но он вечно сводил разговоры к тому, что собирается вернуться в Сан-Франциско, «где настоящие дела делаются». Он до того красочно расписывал жизнь на Берегу [27] Разговорное название Тихоокеанского побережья США. , что сразу становилось ясно: сочиняет. Причем я никак не мог понять, где у него кончается правда, а где начинается вранье. Даже если бы половина его слов не была выдумкой, этого бы хватило, чтобы я туда немедленно отправился. Впрочем, с Донованом нельзя было полагаться даже на эту необходимую половину, так что слушать его значило у самого себя играть на нервах.