Хантер Томпсон - Ромовый дневник

Он пробыл два года в Нью-Йоркском университете, снимая комнату в одном из тех студенческих общежитий Гринвич-Вилледж, что были рассчитаны на иностранцев. Однажды его арестовали на Шестой авеню, где он, как собака, мочился на пожарный гидрант. Это обошлось ему в шестидневное пребывание в «Склепе» [18] Разговорное название городской тюрьмы в районе Манхэттена. , а когда его выпустили, он немедленно уехал в Новый Орлеан. Там потрепыхался некоторое время, затем нашел место на одном из грузовых судов, ходившем с рейсами на Восток. В общем и целом Моберг проработал матросом несколько лет, после чего прибился к журналистике. Нынче, в возрасте тридцати трех лет (хотя с виду тянул на все пятьдесят), со сломленным духом и опухшим от пьянства телом, он скакал из одной страны в другую, разыгрывая из себя репортера, пока его в очередной раз не увольняли.

При всей своей омерзительности он временами – очень и очень редко – демонстрировал проблески закосневшего интеллекта. Впрочем, мозги Моберга настолько прогнили от выпивки и распущенного образа жизни, что всякий раз, когда он пытался приспособить их к работе, его ум начинал барахлить, как старый двигатель, который уронили в чан с топленым салом.

– Лоттерман думает, что я Демогоргон, – например, мог заявить он. – Ты знаешь, кто это? Поройся в энциклопедии. Неудивительно, что я ему не нравлюсь.

Как-то вечером, сидя у Ала, Моберг признался мне, что пишет книгу, озаглавленную «Неизбежность странного мира». К ней он относился очень серьезно.

– Эта такая вещь, которую мог бы написать как раз Демогоргон. В ней полно всякой хрени и ужаса… я вообще выбрал самое-самое жуткое, что только мог представить. Главный герой жрет человечину, а сам прячется под личиной священника… меня, кстати, каннибализм пленяет… когда я сидел, одного алкаша в тюрьме чуть до смерти не забили, так я спросил у «фараонов», можно ли мне его ножку поглодать, пока он не подох… – Моберг рассмеялся. – Так эти свиньи меня вышвырнули, да еще дубинкой огрели. – Он снова рассмеялся. – А что? Я бы поел… почему нет? Что такого священного в человеческом мясе… мясо как мясо… скажешь, не так?

– Да нет, – ответил я. – С чего мне так говорить?

Это был один из тех редких случаев, когда мне удалось понять его слова. По большей части он был просто невменяем. Лоттерман вечно грозился его вытурить, однако народу и так не хватало, и никого больше выгнать не представлялось возможным. Когда Моберг несколько дней провалялся в госпитале после встречи с забастовщиками, у Лоттермана родилась надежда, что он исправится. Однако после возвращения из больницы Моберг повел себя еще более эксцентрично.

Порой я гадал, кто вылетит первым: Моберг или сама «Дейли ньюс». Издание демонстрировало все признаки предсмертного истощения. Тираж падал, а рекламодателей мы теряли с таким постоянством, что я не понимал, как Лоттерман выгребет. Он залез в серьезные долги, чтобы удержать газету на плаву, в то время как она – если верить Сандерсону – не приносила ни цента прибыли.

Я продолжал надеяться на приток свежей крови, однако Лоттерман до того утомился от «винных бошек», что браковал всякий ответ на свое объявление.

– Мне надо быть настороже, – объяснял он. – Еще один извращенец, и нам каюк.

Я же опасался, что он не сможет выплачивать нашу зарплату – и тут, в один прекрасный день, в редакции появился человек по фамилии Шварц. Он сказал, что его только что выгнали из Венесуэлы, и Лоттерман немедленно дал ему место. Ко всеобщему изумлению, Шварц оказался вполне компетентным. По истечении пары недель он уже выполнял всю ту работу, которую некогда проделывал Тиррелл.

Это изрядно разгрузило плечи Лоттермана, чего не скажешь про саму газету. С двадцати четырех страниц объем упал до шестнадцати, а затем и до двенадцати. Перспективы выглядели настолько блеклыми, что народ стал поговаривать, будто в типографии «El Diario» уже набрали некролог насчет безвременной кончины «Дейли ньюс», осталось лишь подписать его в номер.

Никакой лояльности к газете я не испытывал, однако пока я охочусь за чем-то более крупным, иметь оклад никак не мешало. Меня начала беспокоить мысль о том, что «Дейли ньюс» и впрямь может загнуться, и я задумался, отчего Сан-Хуан, со всем его новообретенным процветанием, не мог найти денег на столь скромную вещь, как англоязычная газетенка. Понятное дело, призов бы ей никто не вручил, зато ее хотя бы читали.

Существенная часть проблемы заключалась в самом Лоттермане. Он был достаточно способным человеком, в чисто механическом смысле, однако сам себя загнал в крайне невыгодную позицию. Открыто признавая, что некогда был коммунистом, он испытывал постоянное давление, желая доказать, насколько сумел «перевоспитаться». В ту пору госдеп США называл Пуэрто-Рико «американской рекламой на Карибах – живым доказательством того, что капитализм в Латинской Америке может работать». Люди, придумавшие этот лозунг, видели в себе героев и миссионеров, несущих святое слово Свободного Предпринимательства забитым jibaros [19] Деревенщина ( исп .). . Они на дух не переносили коммуняк, и тот факт, что одну из газет в их городе выпускал экс-красный, отнюдь не был поводом для восторга.