Хантер Томпсон - Ромовый дневник

Меня это не удивляло. Ведь что там было сказано? А вот что: «Редактор. «Сан-Хуан дейли ньюс». Незамедлительно. Бродяг и пьяниц простят не беспокоиться».

Он даже мне предложил эту должность. В один прекрасный день я пришел на работу и обнаружил в пишмашинке записку: Лоттерман-де хочет меня видеть. Когда я открыл дверь в его кабинет, то увидел, что он играется со своим мячиком. Он хитро улыбнулся и подбросил его в воздух.

– Я тут вот что подумал… Вы производите впечатление сообразительного парня. Когда-нибудь вели городскую рубрику?

– Нет, – ответил я.

– Хотите попробовать? – спросил он, вновь подбрасывая мячик.

Ну, спасибо. Конечно, прибавка светила приличная, но ведь и дополнительной работы будет невпроворот.

– Да я здесь еще мало пробыл. Совсем города не знаю.

Он кинул мяч в воздух, однако ловить не стал.

– Да я знаю. Просто размышлял вслух.

– Как насчет Салы? – спросил я, отлично понимая, что тот откажется. У него была такая масса сторонних заказов, что я порой удивлялся, зачем он держится за эту работу.

– Черта с два. Сала плевать хотел на нашу газету… да он вообще на все плевать хотел. – Лоттерман перегнулся через стол, поднял мячик с пола и положил его на стол. – Кто у нас еще есть? Моберг пьет, Вандервиц клинический псих, Нунан дурак, Бенетиц вообще по-английски ни бе, ни ме… Господи, откуда я их только всех набрал?! – Он со стоном откинулся на спинку кресла. – Мне нужен человек ! Кто-нибудь! Я с ума сойду, если один буду тащить всю газету!

– А что там с объявлением? – спросил я. – Никто не отозвался?

Он вновь простонал.

– Как же! Сплошные винные башки! Один тип заявил, что его папа – Оливер Уэнделл Холмс [17] Оливер Уэнделл Холмс-мл. (1841–1935) – член Верховного суда, один из наиболее часто цитируемых юристов за всю историю США. . Можно подумать, меня это волнует! – Лоттерман в бешенстве швырнул мяч об пол. – Кто этих алкашей сюда засылает? Из каких щелей они лезут?

Он погрозил мне кулаком и изрек таким тоном, будто диктовал завещание на смертном одре:

– Кому-то надо встать на их пути грудью, Кемп, или они все заполонят. Винные башки завоевывают мир. Если пресса сдастся, все, пиши пропало; вы понимаете?

Я кивнул.

– Ей-богу, – продолжал он, – свободная пресса жизненно необходима! Если шайка тунеядцев захватит нашу газету, это будет началом конца. Сначала нас, потом еще горсточку изданий, а потом, глядишь, и «Таймс» к рукам приберут. Можете себе такое представить?

Я сказал, что не могу.

– Всех нас перебьют! Они опасны… коварны! Тот субчик, заявлявший, что его папаша судья Холмс… да я его в любой толпе запримечу! У него шея мохнатая и в глазах бешенство!

В этот миг, словно по команде режиссера, в дверь сунулся Моберг с какой-то вырезкой из «El Diario».

У Лоттермана глаза полезли из орбит.

– Моберг! – взвизгнул он. – Господи! Да как у вас наглости хватает соваться ко мне без стука! Богом клянусь, я вас за решетку упеку! Вон отсюда!

Моберг быстренько ретировался, закатив глаза к потолку.

Лоттерман гневно уставился ему вслед.

– Нет, каков наглец, а? Ей-богу, таких усыплять надо…

Моберг пробыл в Сан-Хуане всего несколько месяцев, но Лоттерман, похоже, возненавидел его с такой страстностью, до которой обычному человеку надо лет десять расти. Моберг был выродком. Маленький, с редкими светлыми волосиками и бледным, обрюзгшим лицом. Я в жизни не видел человека, столь зацикленного на саморазрушении, причем не просто себя одного, а и всего, чего касались его руки. С какой стороны ни возьми, он был подл и испорчен. Моберг ненавидел вкус рома, однако был способен прикончить бутылку за десять минут, после чего проблевывался и отключался. Он не ел ничего, кроме сладких булочек и спагетти, которыми его рвало при первом же опьянении. Все свои деньги он просаживал на шлюх, а когда они ему наскучивали, он снимал себе гомика, чисто из любопытства. Причем ради денег он был готов на все – и вот такого человека мы держали на полицейских новостях. Иногда он куда-то пропадал по несколько суток кряду; затем приходилось обшаривать самые низкопробные заведения Ла-Перлы, квартала до того трущобного, что на картах Сан-Хуана в этом месте было просто пустое пятно. Так вот именно Ла-Перла служила Мобергу штаб-квартирой; там он чувствовал себя как дома (по его же словам), зато в остальной части города – если не считать горстки жутких пивных – он был-де неприкаянной душой.

Моберг рассказал мне, что первые двадцать лет жизни провел в Швеции, и я частенько пытался представить его на фоне сурового скандинавского ландшафта. Силился вообразить его на лыжах или возле мирного семейного очага в какой-нибудь снежной горной деревушке. Из тех скудных сведений, что он сообщил о Швеции, я вывел, что жил он в небольшом городке и что родители его были людьми достаточно состоятельными, чтобы отправить сына учиться в Америку.