Ольга Аникина - С начала до конца [сборник]

Я вышел из дома курить на террасу и, пока курил, чувствовал спиной это пианино, чёрт бы его побрал, — оно стояло и смотрело на меня. Не скажу, чтобы этот взгляд был дружелюбным. Скорее, старая дека уставилась на меня отстранённо и высокомерно. Кривой подсвечник торчал вбок, как длинный мундштук.

Я докурил и вернулся в дом. Там горело электричество и было тепло.

Наутро в воскресенье у меня прихватило спину, примерно в том месте, в которое ночью целился подсвечник. Я ничего никому не сказал, и мы уехали. На улице распогодилось, день обещал быть снова жарким. Пианино чернело в углу террасы, как и прежде, закрытое и угрюмое.

Что было потом — не имею понятия. И не моё это дело.

Рассказ конкурсантки

Наш педагог Камишевская сидит в зале, на первом ряду — и она машет руками и делает замечания, когда слышит чью-нибудь ошибку, — так болельщики кричат на спортивном матче. Отчётные концерты вокального класса проходят всего два раза в год, и публика на них специфическая: сегодня в зале сидят почти только одни преподаватели, её коллеги. Они прощают нашему педагогу причуды и не замечают её нервных выкриков. Но я-то знаю, что все эти люди приходят только ради Клюсовой. Я и сама прихожу сюда ради Клюсовой. И ради Камишевской.

Я спускаюсь со сцены, белые ступеньки сползают, одна, две, три — кончились, на сцене что-то говорят, внизу топчется профундо Лёва, он, кажется, крестится, потом сосредоточенно плюёт через левое плечо и встаёт ногой на ступеньку.

Со сцены он выходит красный и мокрый, хоть я и оценила его попытки придать себе бодрый вид. Я не слышала, как он выступил сегодня — но знаю, что в песне Варлаама есть фа первой октавы, а она Лёве иногда не даётся. Для профундо это то же самое, что для меня — верхняя ля, о которой я даже не мечтаю.

Сегодня я пела Леля, там вверху у меня крепкая фа, но дело не в ней. Дело в том, что я не Лель. Вот в чём дело. Лёва — да, Лёва — Варлаам, и он выехал на роскошной середине тембра, так что пусть не трясётся. А я не выехала. Но Камишевской сегодня нужен был именно мой Лель, вынь да положь. Туча со громом сговаривалась. Ты греми, гром, а я дождь разолью. А потом Лель в этой песенке рассказывает про девку, которая гуляла-гуляла с подружками по лесу, да и пропала. Видимо, в кустиках с кем-то — «того». Бедовая девка. Красавчик Лель — сплетник и сволочь. Мы с ним не совпадаем, потому что я чувствую в этом персонаже некое ганимедство, скабрезность, да и попросту — склонность к вранью. Глинка прикрывает всё это молодостью своего героя и мужским равнодушием, но я-то знаю, что он просто маскирует порок. Порок — это то, чего я так по жизни боюсь. Я вся такая правильная, что даже тошно. Лель мой, Лель мой, Лёли-лёли-лель.

Много лет, много сил, потраченных на вокал, — а разве могло быть в моей жизни как-то иначе? Камишевская говорит: на сцену мы выносим всего пять процентов всего, что наработано. Точно так же, как через короткий разговор с человеком нельзя получить информацию обо всей его жизни, в коротком выступлении певца не должно быть видно огромной работы, стоящей за арией или романсом. И это правда, как и всё, что говорит мой педагог.

После Лёвы по программе идёт сопрано Клюсова, у неё сегодня в репертуаре ария Манон — и лучше мне её не слушать. Я ухожу в гримёрку переодеваться. А остальной народ подтягивается к сцене. Потому что поёт Клюсова, и этим всё сказано.

Она такая крохотная, что кажется, вся состоит только из одного голоса. Я никак не могу запомнить её лицо, хотя мы знакомы уже лет восемь и даже, некоторым образом, дружим. Я и сейчас смутно представляю себе её: закрываю глаза, а образ не выплывает. Хотя Клюсова промелькнула рядом со мной всего три минуты назад. А вот по голосу я её узнаю всегда. Три раза в неделю я прохожу по коридору консерватории, мимо бархатных портьер на дверях, мимо мягких драпировок на окнах, в пыльном ворсе которых гаснет каждый звук с улицы, но, несмотря на звукомаскировку, я всегда слышу её тембр — Клюсова стоит в расписании Камишевской прямо передо мной. Бывают на свете вещи, которым даже завидовать невозможно, ведь не завидую же я какому-нибудь фламинго за то, что он розовый. Это, наверное, наказание — обладать таким голосом. Его волна резонирует в предметах и передаётся не через барабанную перепонку, а словно бы через вибрации твёрдых тел. По крайней мере, так слышу я. Клюсова поёт в филармонии, там она солистка, а в Оперный её не взяли. Об этом не принято говорить, но у бедняги что-то с ногой. Она хромает, и очень сильно. Об этом нельзя не только говорить: я запрещаю себе даже смотреть, как она ходит. Не хочу её жалеть.