Ольга Аникина - С начала до конца [сборник]

Всё объяснилось очень просто. Я догадался, почему батюшка так долго топтался в дверях, тянул время. Понял я это, когда обнаружил в кармане халата хрустящую пятитысячную купюру.

«Я вернулся домой, ах ты боже ты мой!» Я смотрел в окно Лёхиного бывалого фордика, который уже подъезжал к Москве. Целый год, и даже больше, я не видел ни аскетичных панельных многоэтажек, ни вычурных граффити на мостах, ни скопления машин — и от этого мне было ни жарко, ни холодно. В Петрозаводске, где мы высаживали Миху, я взял пива и заедал его пирожком с капустой, куп ленном на местном рынке. Пирожок был пухлый и пах чьим-то домом. После пива я немного «потёк», наплывали вялые и грустные мысли, но мне не было за них стыдно. Тем более что я сидел за Лёхиной спиной, и он не мог видеть, как я скис.

От этой поездки невозможно было отвертеться: я понимал, что пора уже, наконец, вызволить свой многострадальный паспорт у разгвоздяя Пашки. К тому же, если честно, я, пожалуй, немного устал от дикой беломорской жизни, хоть и ничуть не соскучился по простым соблазнам мегаполиса. И всё же меня впереди ожидали мои родные кино, метро, свежевыжатый сок, вяленые помидоры, фейсбук и кофе капучино.

Ехали мы меньше суток, почти две тысячи километров. Октябрь становился тем теплее, чем дальше мы отодвигались от Нильмогубы. Лоухи, Медвежьегорск, Кандалакша. Тогда другая песня вертелась у меня в голове, песня про мохнатого пса, она всплыла у меня в памяти, когда за окном фордика качались Хибины. Горы ныряли в туман и возвышались над ним, и торчащие хребты походили на собачьи уши. Хвойные поросли по обе стороны трассы были бесконечными и однообразными, разве что на отдалении от Мурманска куда-то пропали валуны по обе стороны дороги. Желтее и веселее становились смешанные леса — листья здесь ещё не опали и пестрели всеми оттенками — от тёмно-кровавого до цвета лимонной цедры. Маленькие брошенные домики вдоль дороги стояли, опираясь на трухлявые серые берёзовые стволы. Одинокие вывески на трассе, проходящей через глухой лес, отражали немудрёный местный маркетинг: «Унты. Клюква». Или: «Баня. Футбол».

…А знаете, как переночевать в лесу ночью зимой, если у вас нет палатки? Нет, не то чтобы вы её забыли, но, к примеру — потеряли её по собственной дури. Один умник, ну, допустим, ваш лучший друг, положил газовые баллоны слишком близко к выходу, а другой умник, то есть вы, развел костёр в двух шагах от оного. Да, хвастаться тут, конечно, нечем — сами дураки, но, если бы этого с нами не случилось прошлой зимой, я бы никогда в жизни больше не переночевал в настоящей снежной пещере. Строить её была та ещё морока. Всемером копали яму, трамбовали и таскали снег, лепили каркас, потом снаружи натягивали единственный наш сохранившийся тент. На всё про всё ушло часа три. Очень важная вещь: вход в снежный дом должен был быть обязательно ниже пола, чтобы углекислый газ свободно выходил из пещеры.

А вот ещё: муравьиные яйца. Один раз их мне пришлось попробовать — как раз тогда, когда я ушёл в одиночный рейд по некоему небольшому острову и заплутал. Есть такое выражение: чёрт водит; так вот двое суток меня действительно водил чёрт, по болотцам, по морене, по северной сельве. Ребята в лагере часов в десять вечера вышли на поиски, но нашлись мы только к вечеру следующего дня. Связь на острове работала плохо, а продуктов с собой я не взял вообще, кроме двух-трёх бутербродов с сыром. К вечеру голод стал ощущаться, да и старый гастрит, заработанный ещё в школе, вдруг напомнил о себе. Грибов вокруг было много, но штука в том, что у меня аллергия на грибы, вот такой фиговый из меня получился походник. Зато я нашёл несколько муравейников. Разгрёб один, а рядом положил свою куртку, сложенную вдвое. Я когда-то читал, что муравьи в таких условиях сразу начнут стаскивать свои желтоватые яйца-рисинки в сгиб на ткани, чтобы уберечь их от высыхания и насекомых-хищников. Так и вышло. Эти яйца я сварил в жестяной кружке, которая, по счастью, всегда была со мной.

Вообще мы в лагере не голодали. Можно было за полчаса переплыть на ялике водный участок до Нильмогубы и хорошо там затовариться. Мы делали три еженедельных рейда в Нильмогубу. Жил наш лесной народ на острове, но иногда кто-то возвращался на базу, недалеко от Нильмы, чтобы отдохнуть и отзвониться родным. Если кто простывал — там же и лечился, в Нильме. Но основная работа у нас была на острове. Миха и Лёшка были мастерами по выживанию в экстремальных условиях и организовали целый лагерь для молодняка, где учили желторотиков всему, что знали сами. Я тоже приехал сюда как ученик. Первое время я не мог жить без интернета и другой связи с миром. Меня подламывало, и я тайно ждал, когда же кончатся каникулы. Потом привык и успокоился, да и лето выдалось на редкость тёплое, особенно август. Две недели жары, прозрачное Белое море с качающимися под водой кустами морской капусты, похожими на сосудистое русло какого-нибудь большого полукруглого органа, например, печени. Но всё равно я рассчитывал к сентябрю уехать в Москву и вернуться к давно намеченной схеме — к будням студента-медика третьего курса. А потом — так вышло, что я остался. И не вернулся к лекциям и конспектам. И уехал только через год. И вот сейчас я без паспорта, с годовым прогулом в институте, возвращаюсь с полярной турбазы. С небольшими деньгами, с отросшей бородой и с очень неуютным ощущением себя в пространстве.