Ольга Аникина - С начала до конца [сборник]

После концерта мы выходим на улицу, и Клюсова берёт меня под руку. Джинсы ей идут больше, чем концертное платье. Она смотрит на меня никакими глазами, улыбается никаким лицом, и я её за это почти люблю. И ещё мне знаком этот жест. В обычные дни она никогда не берёт меня под руку. Но сегодня, похоже, день не вполне обычный, видимо, ей снова пришла в голову идея развлечься. Снять стресс. А для этого ей почти всегда нужна я.

Мы прощаемся с народом и проходим несколько кварталов вдоль проспекта. Дорога эта нам давно знакома, и мне хорошо известно, что будет дальше. Скоро по правую руку покажется супермаркет «Академический», большой магазин. Он уже совсем «наш», мы прекрасно в нём ориентируемся. Скоро три года, как «нашими» стали этот и несколько других магазинов в округе.

Я хочу сказать сразу, что мы развлекаемся так не от бедности и не потому, что нам нечего есть. Просто существует некий ритуал, который сближает нас уже много лет, и я не солгу, если признаюсь, что он сильнее любви, если бы таковая была между нами возможна. И, наверное, он в какие-то моменты даже сильнее музыки.

Чтобы стянуть с полки нужный товар, Клюсовой не нужно ни сосредотачиваться, ни напрягаться. Пока Клюсова не вышла на сцену, она — человек-невидимка. Но всё равно я необходима ей как ширма, потому что, входя в магазин (разумеется, мы не показываем, что знакомы), мы двигаемся одна в тени другой. Понятно, что охранник и кассир обращают внимание только на меня. Лель мой, Лель мой.

Вокруг нас сыры и паштеты, выпечка и вино. В прошлый раз Клюсовой удалось стянуть с полки бутылку прекрасной «Риохи». Я за ней уже не слежу. В первые разы следила, но Клюсова потом долго читала мне нотацию, и я перестала. Я брожу вдоль прилавков, и в голове моей пусто. Концерт меня вымотал.

Мы подходим к кассе, я рассчитываюсь за какую-то ненужную выбранную мной мелочь.

Но сегодня я не сразу выхожу из магазина. Я направляюсь к охраннику, говорю ему кое-что, показываю на Клюсову и только тогда быстро исчезаю. Даже не оборачиваюсь. По дороге к метро я голосую и почти сразу сажусь в какую-то машину. Машина трогается, а я всё пытаюсь представить себе лицо Клюсовой, какое оно у неё сейчас, но лицо её, как обычно, не выплывает в моей памяти. Я устала. Сегодняшний концерт дался мне тяжело. Я нервно прошу таксиста выключить радио, и хриплая электронная певичка затыкается на полуслове.

Такси покачивается, а я заставляю себя думать о том, что в филармонии на днях я буду петь арию из «Ринальдо» на итальянском. Нон танто, нон кьедо , проговариваю я округлые слова, ощупываю затёкшим языком все их выемки и ложбинки и отпускаю вниз по дыханию. De'miei martiri / Sol per pietà . Но, как бы я ни старалась, музыку эту я сейчас не слышу и слов не понимаю.

Отмахиваясь от пустого пятна на месте лица Клюсовой, я чувствую, как холодеют мои руки, а в солнечном сплетении колотится горячее басовое «ми». Я надолго забываю про Ринальдо и с ужасом слышу, как на самом деле должен петь свою простую песенку мальчик Лель.

А Клюсова… Конечно же, Клюсова выкрутится. Да ей, наверное, и не впервой. Она во всём сама виновата.

За окном машины мелькает город, тёмный и праздничный. И жар, и зной сменила ночи тень — и шум, который слышится из-за окна, состоит для меня из тысячи звуковых промежутков, нанизанных на невидимый стержень. Эти прозрачные бусы похожи на настоящий звуковой бильярд или баскетбол, и я понемногу успокаиваюсь, наблюдая, как следующий звук попадает в ту же лунку, что и предыдущий.

После окончания училища целых три года я работал массажистом в местной подмосковной поликлинике, но недавно меня позвали в клинику Панича. Это такой медицинский центр в Москве, на окраине, где лечат позвоночник. Там есть врачи, есть спортзал, есть кабинет массажа — и вот меня туда взяли. Сначала на испытательный срок, а потом и насовсем. Это была большая удача. Не только из-за зарплаты, но и вообще, очень уж я устал от нашего провинциального однообразия, а тут всё-таки Москва, хотя и самый её закуток, возле МКАДа.

Люди заходят в мой кабинет, раздеваются и ложатся на кушетку. Иногда я представляю на их месте себя и испытываю неловкость. Не знаю, что они чувствуют на самом деле, но я всегда смущаюсь, когда раздеваюсь при людях. Даже перед врачом. Даже на пляже. Поэтому я разговариваю с пациентами. Не оттого, что мне охота поговорить, а просто мне кажется, что им так будет удобнее. И вроде бы после беседы люди чувствуют себя почти расслабленно. Мне тогда и мышцы им разогревать легче, и подвывихи вправлять. Мне кажется, я умею общаться с людьми, но вот, например, девушки — они почему-то записываются не ко мне, а к моему сменщику Диме. Может быть, это и хорошо, потому что я всегда волнуюсь, когда общаюсь с девушками, и на работе такие переживания мне вовсе ни к чему. А Дима, кажется, даже рад такому раскладу. Но рассказать я хотел не об этом, а вот о чём.