Ольга Аникина - С начала до конца [сборник]

Вдруг откуда-то с самого дна, из подполья, из-под завалов хлама памяти выплыл эпизод — так, не эпизод, случай, нет, даже не случай, а несколько пережитых секунд, из детства. Когда один из соседских Лёшиковых дружков летом на даче поймал в траве лягушку, совсем ещё лягушонка, местные пацаны захотели посмотреть, что у лягушонка внутри. В рот ему засунули тонкую палочку и пропихнули дальше и дальше, так и пропихивали, пока из-под лягушачьего хвоста не начал показываться серый пузырёк. Палочку ослабляли — пузырёк исчезал. Пропихивали дальше — он надувался. Лягушонок не кричал, не плакал. Только издавал странный и почему-то смешной тихий звук, похожий не на «ква», а на «ха-ха». Кто-то из мальчишек захохотал, потом другой, третий — и Лёшик не заметил сам, как тоже смеётся, икая и добирая воздух, пытаясь ослабить спазм в области пупка. Он упал на траву, ему хотелось плакать, негодовать, он понимал, что нужно отобрать, спасти лягушонка, но он ничего не мог поделать ни с собой, ни с этим смехом, внезапно завладевшим всем его телом и сознанием.

Лёшик оттолкнул воспоминание. Стало стыдно и противно. Он открыл кабинку, проверил вещи. Крестик на серебряной цепочке упал на пол, жалобно звякнув. Лёшик поднял его, надел. Нацепил и часы.

Чтобы не слышать дикого гула и пещерного рёва, он в полный голос запел. Запел песню бодрую и, кажется, революционную, фальшивя и заменяя позабытые слова первыми попавшими на ум, ругаясь громко, бесстыже матерясь. Под это пение, почти крик, постепенно перебивающий звуки из-за стены, Лёшик оделся, обулся, сложил вещи. На выходе из раздевалки он почувствовал, что в горле уже першило — саднили распаренные связки.

И вдруг Лёшик прекратил орать. Замолчал и обратил внимание: всё стихло. Не было ни смеха, ни крика, ни кашля. Только наверху, на лестнице, раздавались чьи-то суетливые шаги.

Когда Лёшик дошёл до вестибюля, где был ресепшен — он увидел нескольких людей в синих комбинезонах работников скорой помощи. Рядом стояли суетливые администраторши.

На деревянной скамейке вестибюля лежал человек, с головой укрытый серо-белой простынёй. Ещё двое медиков в комбинезонах зашли в помещение, принесли носилки. Человека в простыне перетащили на них, потянув за края ткани. Человек перекатился неловко и грузно. Простыня сползла с его лица, и Лёшик увидел, что это мертвец.

И во внезапно образовавшейся в холле секундной тишине Лёшик вдруг снова услышал эхо утробного, лягушачьего хохота.

— Ты знаешь… — Лёшик уже давно курил, стоя у открытой форточки и опираясь плечом об обшарпанную раму. — Я домой бежал, как сайгак по сугробам. А потом вдруг в тишине, дома — слышу: смеются.

— Слышишь голоса?

— Слышу смех.

— Ну, может, это еще и не очень страшно… — неуверенно сказала я. — Погоди пока, может, пройдёт.

Лёшик докурил, выбросил окурок в форточку и устало посмотрел на меня.

— Только на это и надеюсь.

Он вздохнул и глухо, печально засмеялся.

Дураков, конечно, и сеют, и пашут, и вовсе они не сами родятся. Что я спину сорвал — так это по дури. Но вот лежу я сейчас, повернуться не могу, и всё-таки обвинять мне себя не в чем. А когда я ногу сломал в прошлом году, шёл с корпоратива и в метро поскользнулся — вот тогда да, тогда я прямо-таки поедом себя ел. Мы объект сдавали, на работе аврал, а я на вытяжении лежу, вот же как бывает. Сейчас, кстати, у нас в конторе тоже беготня: согласовываем чертежи со смежниками. В конце года увольняется главный конструктор, и меня вроде как на его место хотят поставить. Не время болеть, конечно.

А как всё получилось? Да обычное вообще-то дело. Помогал человеку тяжесть нести. Под дождём. Потом простыли оба. Как-то так.

Началось всё с того, что мы с Ленкой поехали на шашлыки к Макеевым. Ельцовка, красивые места. Макеевская дача, шесть советских соток, стоит как раз в пяти минутах ходьбы от реки. Мангал, цветник, дом старый двухэтажный. Красота. Теперь это наше с Ленкой стандартное воскресное развлечение: взять мяса, пива и забуриться туда после рабочей недели под вечер в пятницу, когда жара спадает и река становится какого-то неестественно молочного цвета. Обычно мы сразу плюхаемся в воду, это ритуал такой, потому что прежде чем жарить ужин, нужно обязательно смыть с себя всё лишнее. Спокойно там на берегу, тихо. Обь течёт, омывает маленький островок с торчащим на нём хилым деревцем, островок с каждым годом становится всё меньше, а я наблюдаю за ним: ушёл ли он под воду целиком? Нет, не ушёл.