Ольга Аникина - С начала до конца [сборник]

Иногда периоды и каникулы не совпадали. Яковлев время от времени опаздывал и пропускал пары. На кафедре и в ректорате вопрос о дальнейшей работе Яковлева в университете ставился ребром, и не единожды. Но почти всегда его спасали студенты. Мы писали петиции, устраивали митинги под окнами администрации. Лично ходили на приём к ректору. Яковлев был всеобщим любимцем.

Недалеко от университета в уютном полуподвале с советских времен сохранилось недорогое кафе, название которого я сейчас уже позабыла; студенты между собой называли его «Кафель». Там каждый день можно было встретить относительно трезвого ещё Яковлева, сидящего за боковым столиком над тарелкой с винегретом и стаканчиком беленькой. Он мог что-то читать, а мог на бумажке задумчиво чертить формулы из полюбившейся задачки. К нему можно было подсесть, выслушать историю из жизни или побеседовать о политике. Разговоры о врачах Кирилл Алексеевич пропускал мимо ушей. Он не верил в волшебное исцеление. Зато из «Кафеля» он выходил так, что вечерние фонари в его глазах весело подпрыгивали, и ангелы смеялись, раскачиваясь на проводах.

Но мы не отчаивались в своём решении отучить Яковлева пить. Однажды, когда в ректорате снова подняли вопрос о его сокращении, кто-то из ребят запер Яковлева в общежитии: мы боялись, что Кирилл Алексеевич наберётся на нервной почве так, что снова уйдёт в запой. У спящего Яковлева были изъяты ключи, телефон, тяжёлые и острые предметы. Ребята натащили ему в комнату еды и установили график дежурств, согласно которому они должны были навещать Кирилла Алексеевича два раза в день. Но, к удивлению первых дежурантов, преподаватель из запертой комнаты пропал. Вахтёрша и охранник божились, что шума не слышали и выходящего Яковлева не видели. Он обнаружился на следующий день в «Кафеле», как и обычно, навеселе — ну, может быть, чуть более навеселе, чем всегда. Яковлев потребовал обратно свои ключи и телефон. На наш вопрос, каким образом ему удалось выбраться из запертой комнаты, он сказал: «Физику надо учить по-человечески, олухи», — и углубился в чертёж задачки.

Второй раз, когда тёмный промежуток Яковлева оказался слишком длинным, за дело взялись с другой стороны. Студенты собрали деньги и, наконец, Кирилла Алексеевича в бессознательном состоянии поместили в клинику. Его ждал плазмаферез, торпеда и многочисленные консультации психологов. Но история повторилась: из клиники Кирилл Алексеевич исчез так же неожиданно и необъяснимо. Охра на и врачи разводили руками. Вещи из камеры хранения, кстати, пропали тоже — и нельзя было не поверить удивлённой тётке-ключнице, которая, глядя на нас широкими глазами, басовитым шёпотом восклицала «Вот вам крест!» и крестилась с размаху.

Были и другие подобные попытки, но наш Кирилл Алексеевич в итоге всё так же неизменно появлялся то в «Кафеле», то на кафедре. Он жил в общежитии, гулял по городу и исчезал отовсюду, где ему не нравилось. Наконец он ушёл и из универа. Ушёл сам, положил на стол заявление и сказал всем, что уезжает к брату. Вышел из главного корпуса и двинулся вперёд, по набережной, потом свернул на ближайшую линию.

Кто-то пустил сплетню, что он умер: рассказывают, что его нашли в трамвае, когда тот уже ехал в депо: Яковлев сидел на сидении ровно и смотрел прямо перед собой, чуть наклонив голову. Но это глупости, я точно вам говорю: люди, которые болтают такие вещи, никогда не учили физику. Неправда это ещё и потому, что вчера я видела Кирилла Алексеевича своими собственными глазами.

Он сидел за своим любимым столиком в «Кафеле», в компании двух личностей, подозрительно на него похожих. Они что-то пили и ели: я заметила стоящую в центре стола жёлтую миску, в которой, кажется, виднелась сельдь с лучком. За спиной Кирилла Алексеевича рос фикус в кадке, и, видимо, Яковлев только что выпрямился или сделал какое-то движение, потому что ветка с мясистыми листьями медленно раскачивалась над его головой. Кажется, он что-то объяснял соседям по столу, и те на мгновение застыли вполоборота, внимательно его слушая. Кирилл Алексеевич заметил меня, и, коротко приветственно кивнув, вернулся к прерванному разговору.

— В общем, такое дело… — Лёшик протёр очки салфеткой, посмотрел на просвет и снова протёр. — Дурацкая история, но… Короче, у меня галлюцинации начались.

Тут я подумала, что Лёшик «развязал». Он уже давно не употреблял, причём настолько всерьёз не пил, что несколько лет назад добровольно позволил вшить себе под кожу депо-препарат. Когда мы познакомились, Лёшик был уже в завязке. Никаких разговоров о галлюцинациях всё это время не было.