Майк Телвелл - Корни травы

Айван медленно, словно не по своей воле, приблизился. Подойдя ближе, он увидел, что, несмотря на все приготовления, на лице бабушки застыл испуг. Широко распахнутые глаза уставились в пустоту, челюсти ослабли, придав лицу выражение идиотского удивления, струйка слюны засохла, стекая из уголка рта в морщинистые складки шеи. Муравьи уже подобрались к ее глазам и ползали по мутным глазным яблокам. В лучах багрового заката знакомые черты этого дряхлого лица стали чужими, словно в зловещем свете гримасничала маска какого-то монстра.

Айван захотел закричать и убежать, но что-то остановило его, и он нерешительной походкой направился к кровати. Отбрасываемая им тень упала бабушке на лицо, из ее рта вылетели две больших мухи. Он положил ее на кровать, смахнул муравьев с глаз и осторожно закрыл их, потом вытер слюну с подбородка и соединил челюсти. Ладони ей сложил на груди, достав из них скомканный клочок бумаги. Сделав все, что, как он считал, делают в подобных случаях, он набросил на труп покрывало и выбежал из темной комнаты.

Айван понимал, что стоит на кухне, опустив голову и плечи, уткнувшись в холодный пепел потухшего очага. Он не мог сказать, долго ли он простоял в таком положении и что за голос переполняет его голову, эхом отдается в груди и затопляет весь мир страшным воем: «Вооеей, мисс Аманда мертбаайаа… Бабушка умерла! Бабушка умерла! Бабушка мертваайаа… Ва~ ай-оо… Мертваайаа.,. Бабушка мертваайаа!» Действительно ли это он голосил или все происходило лишь в его уме? Нет! Конечно же, он не мог дать выход своему горю веками освященным образом; иначе начали бы собираться соседи, объединяя свои голоса в приливе страха и осознания потери, оглашая холмы и долины нестройными экстатическими воплями. Уже давно сквозь деревья на холмах пробились бы и замерцали огоньки и люди поспешили бы в дом скорби, побуждаемые безотлагательностью смерти. Но ничего этого не было, и потому он понял, что вопли звучат только в его сердце.

Со двора был виден тонкий серп месяца. Даже животные казались растерянными; оставленные на весь день без присмотра, они молча жались друг к другу, словно понимая, что что-то изменилось навсегда. Они не спали, но и не двигались; козы не блеяли, свиньи не рыли землю. Только зловещий крик патту врывался в согласное гудение насекомых.

Бабушка умерла! Бабушка умерла! Одна умерла! Бабушка умерла одна! Ни души рядом, чтобы прикрыть ей веки! Чтобы протянуть кружку воды! Бабушка умерла! Умерла, совсем одна! Слова повторялись в его голове, пока он спускался по темной дороге, двигаясь механически, словно лишенный воли и понимания зомби. Стук его ног по камням, хор насекомых, древесные жабы и шуршащие ящерицы, все говорило одно и то же и отдавалось эхом: «Бабушка умерла. Умерла одна. Бабушка умерла. Одна». Он забыл обо всем: о темноте, о деревьях, о больно врезавшихся в его голые ступни камнях — он не сознавал ни цели, ни назначения своего движения, он просто куда-то шел. Бабушка умерла. Умерла одна. Наконец Айван сообразил, что пришел во двор Маас Натти. В окнах горел свет.

—Маас Натти? Маас Натти?

—Кто это?

—Я, Айван.

—Заходи, дверь открыта, ман.

Старик был одет, в его движениях, когда он встретил у дверей Айвана и одним взглядом ухватил его побледневшее лицо в слезах, не было ни удивления, ни суеты.

—Входи, молодой бвай, и присядь-ка.

Он положил руку на плечо Айвана и провел его в комнату.

—Садись, молодой бвай, охлади себя. Выпей немного травяного чая, успокой нервы — можешь налить себе немного белого рома.

Бормоча что-то скорее себе, чем мальчику, Маас Натти заботливо засуетился.

—Мисс Аманда… — начал Айван.

—Я знаю. Как только увидел тебя, сразу все понял, — сказал старик. — Приди в себя, сынок, успокойся и расскажи, как все было.

Пока Айван пытался взять себя в руки и связать в голове все детали, старик сказал:

—Бвай, твоя бабушка была мировая женщина! — Он с восхищением покачал головой. — Великая женщина! Ты думаешь, она ничего не знала? Давным-давно все знала, ман, и подготовилась самым надлежащим образом.

Снова настала тишина. Айван пытался привести свое настроение в лад с настроем старика и его спокойным приятием неизбежного.

—Да, сэр, женщина, каких больше нет.

Старик говорил тихо, словно про себя.

—Уверен, что она ничему не удивилась. Да, сэр, и ничего не испугалась. Только не Аманда Мартин. Даже старик Масса Господь Всемогущий не мог ее напугать. Она привела в порядок свои дела, сделала все приготовления, отдала все указания и давным-давно готова была отойти. Была готова и ожидала, с миром и покоем в душе. Ты полагаешь, она сама себя остановила, а? Ты говоришь, она легко отошла?