Майк Телвелл - Корни травы

— Ну скажите мне теперь, что у парня нет дара? Послушайте, как бвай поет калипсо, а?

И тогда радость Айвана бывает по-настоящему полной.

Все-таки как тяжело знать, что уже не сумеешь поделиться с мисс Амандой своими мечтами, что уже не вбежишь, как раньше, домой, с порога рассказывая о своих приключениях.

С того самого дня она становилась все более отчужденной, холодной и необщительной.

Бабушка была в тот день на кухне. И словно безмолвный свидетель обвинения посреди стола стояла пустая банка из-под печенья.

—Бабушка, смотри… — начал он, показывая ей свое сокровище: «…ВСЕГДА ПРИНОСЯЩИЙ СЛАДКИЕ НАПЕВЫ И НЕЖНЫЕ ПРИПЕВЫ… „НУМЕРОУНО“…» -Убери из дома эту чертовщину! — сердито проворчала она, даже не подняв взгляда.

Айван выключил транзистор, и она тихо и безжизненно проговорила:

—Так вот куда ты потратил все деньги? Что ж, хорошенькое дельце, — и снова повернулась к нему спиной.

Он не сумел даже убедить ее слушать воскресные программы духовной музыки, ибо она сочла смертным грехом исполнять музыку Бога на том же самом инструменте, на чертовом приемнике, на котором исполняют всю эту музыку греха и проклятия Вавилона. Поэтому Айвану запрещалось включать радио в присутствии бабушки. Всем своим поведением она демонстрировала разочарование и постигшее ее тяжелое горе. В вечерних чтениях Библии она выбирала такие фрагменты, как заслуженное разрушение Содома и Гоморры и различные обращения к блудным сынам, растрачивающим свое семя на проституток, этих блудниц вавилонских. Она на глазах слабела и явно теряла интерес к жизни. Если она и говорила, то разве что сама с собой. Сопровождая сказанное тяжкими вздохами, она с мрачным видом бормотала пословицы и поговорки, которых был у нее целый воз, о глупости, эгоизме, упрямстве и неизбежной порче детей.

«Курочки веселятся, а ястреб рядом», или «Уши ребенка тугие, кожа и то не такая», или «Плохо слушал, так сам узнаешь», или "Дитятя тугоухий — смерть для мамочки ", или «Дитя маму ням-ням, мама дитятю не съест». Эти поговорки, конечно же, целившие в Айвана, раньше никогда при нем не произносились. А однажды она обвинила его напрямую… посмотрела на него глазами полными слез, обреченно покачала головой и заплакала:

—Боже, глянь на моего умного-хорошего внучка — сглазил, сглазил его кто-то!

Ладно, мы еще посмотрим, кто кого сглазил, подумал Айван, сглазили не сглазили, а я — великий и стану великим. И увидим потом, будет она этому рада или нет…

Он перелез через каменную ограду и подошел к дому. С виду все выглядело точно так же, как и утром, когда он уходил. Корм свиньям не задан, козы не покормлены и не подоены. На кухне пусто, пепел в очаге холодный. Впервые на его памяти горячая еда не ждала его. Быть может, бабушка ушла к Маас Натти? В последнее время она стала проводить со своим старым другом больше времени, чем обычно. Он не знал, что бабушка там делает, но возвращалась она всегда с выражением безмятежности и удовлетворения на лице.

Дверь в дом была закрыта — знак того, что ее нет дома. Насторожившись, он распахнул дверь и позвал:

—Баба-Ба, это я, Айван!

Ответа не было. Он вошел. В комнате было жарко, в воздухе стоял слабый запах старой плоти, пота, несвежей мочи.

Мисс Аманда без движения сидела в кровати, прислонившись к стене.

—Бабушка? Что с тобой? Тебе плохо?

Она не ответила. Казалось, она заснула за чтением Библии, выронив ее из рук.

—Ба… — тихонько начал Айван, но, не договорив, понял, что она умерла.

Он понял это не только по ее неестественной окостеневшей позе. Что-то такое было в комнате с самого начала, какая-то необычная тяжесть в воздухе, какое-то жуткое безмолвие, словно отлетел некий неосязаемый дух, ушел сквозь дерево и камень стен. Сквозь решетчатые жалюзи в комнату падали лучи багрового заката, бросая на неподвижную фигуру полосы света и тени. Казалось, мисс Аманда подготовилась к смерти. Вместо обычного платка из шотландки, на ее голове возвышался остроконечный белый тюрбан королевы-матери Покомании. На ней была белая крестильная рубашка, а в ушах, освещенные лучом света, ярко блестели золотые сережки, подарок Маас Натти. Айвану, который застыл в дверях как парализованный, она показалась как-то странно усохшей и хрупкой. Он увидел, что она убрала и подмела комнату, поменяла постельное белье, словно готовила дом к встрече важного гостя. Единственное, что нарушало общий порядок, — маленькая кучка пепла на полу рядом с выпавшей изо рта трубкой, и страница из Библии, вырванная и скомканная, которую она сжимала в руке, безжизненно лежавшей на коленях.