Майк Телвелл - Корни травы

—Ладно, давай есть.

—Знаешь, я искал тебя, — отважился признаться он, уставившись в тарелку.

—Чо, ты должен врать, вот и врешь… Что, интересно, такой великий артист нашел во мне, бедной девчонке?

—Чо, Мирриам. Нет смысла опять начинать эти споры, ман.

—Ладно.

Ее тон стал мягче.

—Нет смысла вести их сейчас. Спасибо за обед, слышишь? — Она поднесла одну из жареных птиц ко рту как бы в знак приветствия. Ее сильные белые зубы впились в хрустящую грудку, и сочный жир потек по подбородку. — Ха, — улыбнулась она, вытирая подбородок. — Когда пшеница созревает — птицы с жирком.

—Верно, — ответил Айван. — Но, как я вижу, не только птицы. — Он медленно поднял глаза на ее грудь.

—Все зреет, так ведь?

—Айван, ты слишком груб.

—Груб ребенок, я не груб, я рриган.

Мирриам состроила комическую гримаску, преисполненную благоговейного трепета.

—Это мне уже известно.

—Ты слышишь меня? Придет день, и ты еще узнаешь.

—Неужели? Но что-то этот день никак не идет. И, скорее всего, никогда не придет.

—Ты так считаешь? — спросил Айван мягким тоном, но Мирриам сосредоточилась на своей еде.

На песке в тени деревьев было прохладно. Морской бриз, свежий и соленый, ласкал их лица и пускал рябь по поверхности изумрудной реки создавая беспокойные водовороты, которые блестели на солнце тут и там и порой выкатывались на берег с легкой белопенной волной. Они лежали, облокотившись о бревно, прислушиваясь к нежному плеску воды. Лицо Мирриам было задумчивым и печальным.

—Как приятно, Айван!

—Да, хорошо.

—Ты видишь, как сейчас…

—Что?

—Как сейчас вес спокойно и мирно… река, и солнце, и склоны…

—Ну и что?

—Понимаешь… — она старалась подобрать правильные слова. — Ты знаешь моего кузена Рафаэля?

—Черного Рафаэля, которого люди зовут Король Реки?

— Того самого, по прозвищу Король Реки. Чудак-человек. Некоторые смеются над ним, говорят — дурак-дураком, но я так не считаю. Он целые дни проводит на реке и говорит, что все, что ему нужно, там есть. Однажды он сказал мне: "Мирриам, девочка, пусть люди говорят — что говорят. Я знаю, что когда солнце ясное, и бриз прохладный, и горы становятся пурпурными, и небо голубое, и речные воды тяжелые, холодные и зеленые, и я ухожу на семь миль вверх по течению, где доки эти? Нет, слушай, девочка, я курю длинный сочный сплифф, да, одну закрутку моей собственной сочной, высокогорной готшит-ганджа, понимаешь? И голова моя сразу становится чистой-чистой, и видение расширяется, знаешь; и дух любви и братства переполняет мне голову. И я встаю на свой плот и плыву к морю, семь миль вниз. Чо! Я один — Бог и река. Спаси Господи! Только ветер дует в лицо, и солнце светит в грудь, и по обеим сторонам — горы, и вдруг лицо скалы как глянет на тебя, так? А под ногами только бамбук трещит, и ходит, и брыкается как мул от силы реки? Я скажу — вот так время настает, когда я один спускаюсь вниз, я один и река? Человек может слышать голос Бога, понимаешь? Да, и лицо его может узреть. Да, говорят мы бедные, черные, невежественные — и это даже правда иногда — но в то время, когда есть только я, и плот, и река, и горы, никого нет в мире, кто дальше, чем я. Никого нет, я тебе скажу.

Мирриам замолчала и выжидательно посмотрела на Айвана. Глаза ее горели.

— И он говорил все это? — пробормотал Айван. — Я не уверен, что он вообще умеет говорить.

Его обуяла ревность, что этот человек произвел на Мирриам такое сильное впечатление. Он видел Рафаэля, громадного иссиня-черного парня с привычками отшельника, массивного телосложения, с могучими руками и плечами. У него не было ничего, кроме нескольких речных плотов и рыболовных сетей, он не искал дружбы с людьми и, не считая вежливых приветствий, когда это было совершенно необходимо, ни с кем не заговаривал. Ходили слухи, что где-то высоко в горах он выращивает особенно крепкие сорта ганджи и курит их, что и приводит его к таким странным поступкам. Еще он был известен тем, что мог провести вверх по реке — никто больше этого не мог — груженый плот. И время от времени делал это, словно в соревновании с кем-то, не покидая середину реки, где течение было особенно стремительным, и его тонкий бамбуковый шест и гигантские плечи спорили с силой течения, причем выглядело это самой беспечностью.

—Так он правда умеет разговаривать? — по вторил Айван. -Не только умеет, но и говорит умнее, чем ты и все те, кто называет его дураком, — горячо воскликнула Мирриам. — Я чувствую, что в один из таких дней, как сегодня, я пойму то, что видит Рафаэль.