Майк Телвелл - Корни травы

Вместо радостного триумфального возвращения домой, которое он предвидел в своих мечтах, он внезапно и без всякой подготовки столкнулся с тем, что никакого дома у него больше нет. «Давай, парень, вперед, ты взялся ниоткуда».

Когда Айван вошел, Рас Петр и Эльза сидели за столом, и между ними лежала Коптская Библия. Оба подняли глаза. Рас Петр первым нарушил тишину.

— Хайле, брат мой, одно сердце, ман.

Эльза поднялась ему навстречу, но что-то ее остановило.

—Айван, что случилось? У тебя такой вид, словно ты даппи увидел.

—Может, одного и увидел, кто знает, — с улыбкой сказал Педро.

—Айван, ты голодный?

Айван рассеянно поцеловал ее и направился в спальню.

—Не голодный, просто устал, — сказал он.

—Где ты был так долго?

—Нигде не был — и дай Бог никогда больше там не бывать, — сказал он и свалился на кровать.

Эльза стояла в дверях и наблюдала за ним с обеспокоенным лицом и с дурными предчувствиями.

—Все хорошо, — тихо прошептал Педро, — оставь его. Наш брат получил взбучку, дочь моя. Чувствую, что очень хорошую взбучку, — но с ним все будет в порядке.

—Айван, ты что-нибудь ел?

—Я не голодный, я устал, — пробормотал он и вспомнил, что Дадус с семьей все еще ждет его на обед.

Только через три дня он смог выйти из спальни.

—Да, — скорбно сказал Рас Петр, — наш, брат и впрямь получил хорошую взбучку.

Глубоко-глубоко в сознании дремала удобная для него мысль, что горы и реки вечно и неизменно пребудут там и будут ждать его возвращения. Он не собирался возвращаться на родину, разве что совершить короткий визит, если ему улыбнется удача. Почувствовать вечное присутствие предков. Оживить себя великолепием своего детства. Или, при другом раскладе, сломанный и поверженный, подобно Безумцу Изику, он приковылял бы домой и затерялся в теплых безгрешных водах своего начала в ожидании конца. Он никогда не говорил этого вслух, даже с Эльзой, не было повода. Но все годы эта уверенность, как незримый якорь, как тихое утешение, шагала рядом с ним.

И так было не только с ним. Подобная уверенность была непременной частью психики всех обделенных в городе. Ему часто доводилось об этом слышать. Так часто, что фактически к этим словам, превратившимся в клише, никто уже не прислушивался и не принимал всерьез. Но неважно, казались ли они пустыми фразами или очередной иллюзией, за этими словами стояла реальная причина, заставлявшая их так часто срываться с губ.

«Бвай, мне осточертело это дерьмо, знаешь, поеду я скоро к себе в буш. Не потому, что я такой сам, а потому, что не пришел из ниоткуда. Надоело думать, что я должен тут оставаться, в деревне люди всегда нужны».

Но теперь настали времена, когда Айван уже ни в чем не был уверен. Даже его воспоминания враз потускнели, словно были запятнаны. Возможно, подобно Изику, который видел то, чего не видел никто, он тоже стал жертвой лживой истории, воспоминаний реальности, казавшейся такой весомой и неизменной, а оказавшейся лишь эфемерными фантазиями, которых никто не разделял. Реальным стало только то, что было сейчас. Прошлое опустошило его, а будущее… черт возьми, кто может знать будущее?

Ночной Ковбой был заряжен ганджой и фаталистическим видением конца света. Он улыбнулся.

—Мой брат, — воскликнул он с подъемом, — то, что для тебя, — оно твое! Давным-давно знал я, что ты должен прийти ко мне. Только для тебя и берегу их.

Айван протянул деньги, Ковбой даже не стал их пересчитывать.

—Вот, — сказал он. — Это твое. Ее будущее тебе глаголет. Теперь у тебя есть защита.

Айван отправился в тростниковые поля и узнал, что это такое. Он стрелял, пока не иссякли патроны и его возбуждение. Вернулся невероятно уставший, но чувствовал себя так, словно в нем что-то восстановилось. Не возвратилось, нет, ибо то, что ушло, ушло навсегда, зато взамен появилось что-то другое.

Но и в этом случае оно приходило и уходило. Временами на Айвана наваливалась свинцовая тяжесть, запечатывала его уста глубоким молчанием и забиралась глубоко внутрь, в самые темные и пустые места. Ненадолго, конечно, потому что сила и натура возвращались к нему диким приливом энергии, с каждым разом все сильнее. Вот с тех пор люди и стали называть его Риган. Тогда все и началось. Парни узнавали его, показывали пальцем и шептали что-то, с полными восхищения глазами. Женщины смело ему улыбались и делали предложения, которые, как правило, он принимал.