Елена Колина - Питерская принцесса

«Поняла, не дура», – сказала себе Маша.

– Машенька, ты КОГДА придешь? Скажи во сколько, а то вдруг мы будем заняты.

«Ведьма!»

– Машенька, сегодня Сергею Ивановичу нужно отдохнуть. ЗАЙДЕШЬ завтра, мы будем очень рады. Я курочку сделаю, как ты любишь, приходи. ПОЗВОНИШЬ, как соберешься?

«Страус противный!»

– Машенька, забери свою шубку, мне надо кое-что в шкаф повесить...

«Ни за что не заберу! Наоборот, специально все свои старые вещи приволоку и разложу по шкафам! Всюду своими цепкими лапами лезет!»

В тот же день Маша все свои шубки, шапки, курточки и плащи перенесла к родителям. Потихоньку, чтобы Дед не увидел и не расстроился.

– Сергей Иванович сказал, – Аллочка в разговорах с Машей Деда называла только Сергей Иванович, – что ты просила денег на новое платье. А какое платье? Сколько оно стоит? Нам с Сергеем Ивановичем надо подумать.

– Машенька! Мы с Сергеем Ивановичем посоветовались и решили дать тебе деньги. Хотя ты недавно купила себе свитер, правда? Синий с белыми полосками, я помню.

«Подавись ты деньгами! Еще раз скажешь мне „Машенька“, я тебя укушу». Маша чувствовала, что сейчас свернется калачиком и заплачет. «Дед никогда не спрашивал, сколько что стоит, я еще маленькая, у-у-у, и Бабушки моей больше нет, все меня бросили...»

«Спасибо» или «Спасибо, не надо», – отвечала Маша, в зависимости от того, насколько хотелось получить новое платье, кофточку, джинсы.

К Аниной радости, Маша вернулась к одежде «нормальной» и «красивой». Обматываться разноцветными тряпочками и обвешиваться самодельными украшениями стало ни к чему. К мухинской жизни она не вернулась, а быть вне тусовки и выглядеть при этом для большинства людей белой вороной глуповато. К тому же вызывающий, альтернативный стиль одежды хочешь не хочешь неизбежно влек за собой некий альтернативный стиль поведения и образ мыслей. Попробуйте, например, подметая пол длиннющей юбкой, войти в трамвай, где тетеньки с кошелками едут с работы. Высунуть ногу в тяжелом, похожем на солдатский ботинке из-под кружева нижней юбки, подобрав вязаную деревенскую шаль, подобраться к кассе и купить билетик. Тетеньки так осмотрят и такое скажут, что поневоле будешь думать – либо они, либо ты. А Маше не хотелось сейчас отделять себя от человечества. Не хотелось беспорядка, путаницы, вносить в жизнь ненужный сейчас сумбур. Беспорядок и так поселился в мыслях, в жизни и душе. Лучше было бы душу прибрать, наладить прежнюю упорядоченную систему жизни, разложить все по местам и себя на нужной полочке обнаружить. Прежнюю, а не злобную, обиженную на весь мир, как Мальчиш-Плохиш.

Для Аллочки, как для любого талантливого организатора, не было незначащих мелочей. Постепенно, с упорством слабенькой, но ретивой птахи, она прочесала на Машино присутствие весь Дедов кабинет. Сложила в старые обувные коробки беспорядочно сваленные в письменном столе и книжных шкафах Машины рисунки, записочки, старые школьные дневники, детские фотографии. В старых обувных коробках Маша переехала на антресоли.

Вместо Маши – девять лет, пухлые щечки, взгляд устремлен вдаль, наверное, по указке фотографа, чуть желтоватый воротничок настоящего, дореволюционного, кружева, школьный фартук с черными капроновыми крылышками, в точности как гимназический, предмет зависти всей школы, сшит Бертой Семеновной на заказ, – так вот, вместо гимназистки Маши Аллочка на Дедов стол водрузила себя двадцатилетнюю – с тем самым розовым бантиком в задушевных перманентных кудряшках.

– Это в память о нашей с Сергеем Ивановичем первой встрече, – объяснила она Маше.

Любовь любовью, но Сергей Иванович вечерами сидел за бумагами, и новобрачная частенько засиживалась у Раевских допоздна. Иногда в коридоре раздавались шаги Сергея Ивановича. Он прихрамывал немного, и получалось такое характерное пошаркивание: тук – одной ногой, тук-тук – другой.

– Аллочка, киска, пора спать! – игриво звал он из коридора.

– Ой, – первый раз все вздрогнули от неловкости, старательно показывая лицами, что ничего особенного не произошло – ну, хочет человек спать, что здесь такого!

Аллочка побежала за Дедом.

– Никогда в жизни мне не было так больно, – признался Юрий Сергеевич жене и крикнул в коридор: – Спокойной ночи, папа, спокойной ночи, Аллочка!

Для Маши Аллочкино вторжение в их жизнь было как болезненный укол гигантским шприцем – и больно, и унизительно, и потом болит-болит долго, все никак не перестанет. Горе ее от Дедовой женитьбы горше оказалось, чем после смерти Бабушки. Но ведь это она, Маша, была всю жизнь ГЛАВНОЙ, Дедушкиной внучкой!