Елена Колина - Питерская принцесса

– Я хочу ее убить, приковать, откусить ей голову! Папа, почему ТЫ не сердишься? – Злиться в компании было бы драматичней и безопасней, и собирающейся на тропу войны Маше хотелось завербовать себе союзников.

Юрий Сергеевич пожал плечами:

– Мне не на что злиться. Дико даже подумать, что она заменила маму. Это просто... просто жизнь, понимаешь? Деду ведь немного осталось. Будь человечком, Машка! И вообще, подумай, что такое «дед» для внуков – что-то из детства, заведомо уходящее.

– Я готова с ним сидеть! Не все время, конечно. Например, я днем, ты вечером...

– Ты готова отдавать ему кусочек своей жизни, но ведь этот твой кусочек – такой крошечный... Посидишь с Дедом и уйдешь. Ты ушла, а он остался, и еще живой.

Дед был с Машей ласков, как всегда. Но Маше казалось – все не так, небрежно, рассеянно. Понемногу, тщательно выверенными лилипутскими шагами Аллочка оттесняла ее на задний план. Маша боролась самозабвенно, как щенок, которого хотят выдворить из комнаты, а он упирается всеми четырьмя лапами, кусается даже исподтишка, тут же делая вид, что это вовсе не он.

Дед поглядывал на Аллочку с какой-то самодовольной хитростью. Однажды Маша у них чай пила, а он Аллочку по попе похлопал. Аллочка посмотрела на Машу торжествующе, а Маша в ответ выстрелила в нее презрительным взглядом. Аллочка отправилась на кухню, а Маша забежала в бывшую Бабушкину комнату, открыла шкаф и молниеносно выдрала клок из Аллочкиной новой шубы. Под мышкой, в незаметном месте, вроде это не Маша, а моль.

Сергей Иванович подковерной борьбы внучки с молодой женой не замечал. А Маша в изобретении гадостей изощрялась, сама уже не понимая, что происходит – то ли так сильно Аллочку ненавидит, то ли просто заигралась и остановиться трудно. Уж больно веселая получалась игра.

К гостям Аллочка из-за нее вышла с хвостом. С таким старым черно-бурым лисьим хвостишкой из Бабушкиных запасов. Давясь смехом, Маша приметала хвост к Аллочкиному нарядному платью. Даже не ожидала, что так повезет и Аллочка не заметит. Аллочка раскланялась с гостями, повернулась – а там! Ура, ура, хвост!

– Это шутка, маленькая такая детская шуточка, я же ребенок еще! – захихикала Маша, и Аллочке, чтобы лицо сохранить, пришлось при всех улыбнуться кисло!

В ближайших Машиных планах стояло еще одно дельце – подлить в Аллочкин шампунь зеленую краску. Пусть-ка Аллочка походит с зеленой головой.

– Я ее буду укрощать, как Карлсон фрекен Бок, – заявила Маша Антону. – Принеси мне изумрудную акварельку. Пусть она походит недельку зеленая! – мечтательно добавила она.

– Акварель смоется...

– Тогда анилин.

– Для анилина нужна температурная обработка. Обработай Аллочку стоградусным паром...

– Ну что, ты ничего придумать не можешь? А еще художник!

– Я художник, а не специалист по подливанию краски в шампунь, – обиделся Антон.

Даже на пристальный, обиженно цепляющийся за каждую мелочь Машин взгляд, Наташа вела себя почти скромно. Почти безукоризненно. Растерявшись, Наташа вместе с матерью полупереехала к Сергею Ивановичу, в Машин-Бабушкин дом и как-то там, на одной ноге, себя в его доме определила. Вещи не перевезла и за каждой мелочью ездила домой. Вечером вдруг скажет:

– Ой, а у меня конспекты дома остались, съезжу и вернусь.

Новое свое родственное отношение к Сергею Ивановичу Наташа не подчеркивала. Будто и не изменилось ничего. Во внучки и вообще в родственницы не определялась. Аллочка сердилась, пыталась заставить дочь как-то укрепиться в академических дочках-внучках, требовала даже целовать Сергея Ивановича на ночь.

– Может, мне к нему на ручки забраться и сказать: «Папочка, я твоя новая доченька!» – съязвила Наташа.

Аллочка заплакала и продолжала задумчиво плакать, на близости дочери с Сергеем Ивановичем настаивать. Но всегдашнее желание как-то Наташу в жизни устроить, всего дочери недоданного «додать» как-то быстро затерялось в новом ее замужнем устройстве.

Наташины конспекты, юбки, колготки и кофточки все чаще оставались в их прежнем с Аллочкой доме, и вместе с ними все чаще оставалась ночевать Наташа, а вскоре и вовсе уже жила одна. Приходила часто, и свой визит всегда начинала не с Аллочки, а с Раевских, так что картина смазывалась – а к кому же она, собственно, пришла – то ли в новую материнскую семью, то ли к старым друзьям в гости.